У нас становится все хуже. Один продюсер попросил в банке кредит, чтобы снять «Почтительную потаскушку». Ему ответили: «Никто не даст Вам ни гроша на антиамериканский фильм». — «Но в Нью-Йорке пьеса выдержала 400 представлений». — «Американцы пусть делают у себя в Америке что хотят, их дело, а мы здесь во Франции». Ну, как Вам это нравится?

Один актер, его зовут Бурвиль, попросил в банке одолжить ему денег под залог сверхнадежного чека, которым он мог воспользоваться лишь через месяц. Не помню, как называется эта исключительно банальная операция, которую производят во всех банках. Отказ. «Почему?» — «Потому что вы коммунист. Мы получили распоряжение правительства не давать никаких кредитов коммунистам». Он возразил, что вовсе не является коммунистом, на что они выложили ему программку народного праздника, состоявшегося два года тому назад: «Вы пели и играли на рабочем коммунистическом празднике». И хотя он отвечал на это, что с таким же успехом выступал и на голлистских праздниках, его так и отправили не солоно хлебавши…

Наконец на одной большой выставке, картины для которой были тщательно отобраны весьма реакционным жюри, оказалось три или четыре полотна с изображением Тореза и войны в Корее; полиция их конфисковала: коммунисты. Полиция не имела никакого права вмешиваться в решение жюри, но сделала это. Шумный скандал.

Получила Ваше письмо. Нет, оно не так уж меня и обидело. Хотелось бы знать, когда же обидела я Вас, неплохо бы мне это знать. Но Вы ведете нечестную игру. Вспомните-ка хорошенько, за все время я Вам ни разу не сказала ни слова о любви, в то время как Вы за полчаса до моего отъезда просто потрясли меня своими любовными признаниями. В Нью-Йорке я снова почувствовала, как невыносима эта игра — из года в год то приближать, то отталкивать меня. Поскольку Вы говорили так нежно и сами же сказали, что больше не намерены меня прогонять, я и попросила Вас остановиться на этом решении и не говорить со мной сегодня в одном смысле, а завтра — совершенно в противоположном. Именно так Вы и сделали, и пусть же отныне окончательным будет это решение, а я буду его придерживаться.

Вы несправедливы, полагая, что я хочу завладеть Вашей жизнью, не давая своей в обмен. Все три года я полностью принимаю возможность Вашей любви к другой женщине, и даже в Гэри^{298}, в последний день, я еще раз сказала, что останусь Вашим другом, даже если Вы женитесь. В толк не возьму, как же я могла Вас «связать на целый год», когда я даже и не попросилась бы приехать, если бы Вы сами не предложили. Не вижу также, какие же эмоциональные обязательства могла я на Вас взвалить, поскольку мы вместе замечательно провели время, и до самого последнего момента ни разу не возникло ни малейшей агрессии в чувствах. В каком смысле я могу чувствовать себя виноватой по отношению к Вам, я знаю: причина кроется в нашей ситуации, во всей моей предшествующей жизни, и я никогда от Вас не скрывала, как меня это огорчает. Но я также знаю, в чем я не виновата. В действительности я даже и не пыталась навязать Вам что бы то ни было. Возможно, мое письмо из Нью-Йорка было слишком эмоциональным, но не более того, и потом, Вы же сами спровоцировали его в последний момент. Мне было крайне важно знать о Вашем окончательном выборе: либо продолжать нашу любовную линию, как будто ничего не произошло, либо прервать ее. В Нью-Йорке мне хотелось сказать Вам только одно, а именно: не убивайте эту любовь, пока не полюбите другую женщину, а в случае, если Вы принимаете другое решение, скажите об этом раз и навсегда, мне так будет легче.

Вы также не правы, когда жалуетесь, что наша встреча продолжалась только один месяц: в этом году Вы ведь пригласили меня именно на такой срок. Если бы Вы только захотели, если бы согласились приезжать иногда в Париж, мы могли бы проводить вместе три или четыре месяца в год, а это совсем не одно и то же.

Ваше письмо написано под влиянием гнева, как мне кажется. Однако если я так настаивала на своем желании сохранить Вашу дружбу, так исключительно потому, что, по моим ощущениям, я этого гнева не заслуживаю. Я Вам отдала все свое сердце и очень долго не слишком уж много просила взамен. Не могли же вы действительно ожидать в прошлом году, что я могла вести себя, как заводная игрушка, которая безучастно воспримет известие о том, что Вы забрали у меня свою любовь, и в особенности, когда это сделано в такой грубой форме. В этом же году я существовала исключительно в тех рамках, которыми Вы меня ограничили. Нет, Ваш гнев не имеет под собой почвы.

Ладно. Я приеду снова, только если Вы меня об этом попросите. Я всегда готова приехать, если Вы просите, даже в качестве приятельницы. В любом случае, последний поцелуй любви был сладок, поскольку исходил от Вас, а Ваша любовь так много значит. Не стану пытаться перестать Вас любить, но Вам это не принесет никаких неприятностей. Надеюсь, что Ваше раздражение пройдет и Вы вернете мне свою дружескую нежность. А я всегда останусь

                            Вашей Симоной

Дорогой мой. Вчера вечером видела Кено, он очень мил и сообщил, что Борис Виан перевел примерно 150 страниц Вашей книжки и рассчитывает закончить работу через два-три месяца, чему я очень обрадовалась. Он получил Ваш небольшой текст о Чикаго, но, как и я, считает, что использовать его невозможно. Всем Вашим французским друзьям текст очень понравился. Сам Кено только что закончил очень приятный роман, который мы будем печатать в «Тан модерн»^{299}. Как жаль, что Вы не можете его прочесть! Он, в самом деле, перекраивает французский язык, в духе того, как Джойс обошелся с английским, и это смешно до колик. Жена его страшно горда, что купила машину и научилась ее водить; вводит в трепет народ, и меня тоже. Кено во время каникул познал нелегкие моменты, так как время от времени она просто забывала, что руль надо держать в руках, и забавлялась с зеркальцем, например, и автомобиль в результате оказывался в кювете. Им как будто хорошо живется вместе, отличная пара, хотя он и продолжает свою историю на стороне. Я провела час с одним очаровательным американским педерастом, с которым несколько лет назад познакомилась в Швейцарии, где он был вроде бы посланником, позднее в Лондоне он был представителем издательства «Нью дирекшнз». Он дружит с мужем Натали и с женой Кёстлера и постоянно живет то в Лондоне, то в Париже. Снимает в Париже потрясающе меблированную квартиру, принадлежащую французскому графу, тоже педерасту и антиквару. Я Вам уже объясняла, что элегантные антиквары — все педерасты. Вы никак не могли этого понять, так вот Вам еще одно доказательство. Этот тип отделал свою квартиру в самом безумном стиле — масса бархатных занавесей интенсивно розового цвета, широкие диваны невероятной конфигурации, экстравагантные предметы и, вершина всего, комната, воспроизводящая внутренний вид похоронных дрог! Целиком черная. Черным затянуты потолки, черным и серебряным — стены, черным — пол и мебель, серебряные распятия — повсюду. Бедный американец сознается, что у него от этого — мурашки по телу, и порою с ним случаются приступы клаустрофобии. Тогда он бежит поскорей на свежий воздух. Он переводит для Кнопфа последнюю книгу Камю «Бунтующий человек». Не читайте! Правые ее обожают заранее, так как автор доказывает, что вполне достаточно сидеть в своем кресле и зарабатывать деньги, чтобы сделаться бунтующим романтиком. Сам переводчик сокрушается по этому поводу, ему это ужасно действует на нервы.

Несколько дней тому назад состоялся большой прием по случаю сотого представления «Дьявол и Господь Бог». Директриса театра созвала «весь Париж», самолетом были доставлены из Марракеша тридцать придворных музыкантов султана, совершено ошеломленных приключением, так как они никогда не ездили даже в Касабланку. Затея довольно сомнительная, как говорят Сципион и секретарь, ибо Сартр, послав гостей на этот праздник, сам туда и не показался, точно так же как я, Бост и Ольга. Не хотелось видеть это отродье, именующееся «весь Париж». Как выяснилось, мы поступили правильно. Сципион и секретарь нашли, что было скучно: сидевшим в огромном гостиничном холле гостям подавали холодные закуски, ибо считалось неприличным есть во время музыки и танцев, а длилось это несколько часов. Мы укрылись в небольшом бистро, где с нами воссоединились наши шпионы, объевшись парижской элегантности. Приятная ночь. Как всегда веселый и блестящий рассказчик, Сципион развлекал нас картинами китовой охоты в северных морях. Явившись норвежскому консулу в образе нищего журналиста, мечтающего написать о Норвегии во французской прессе, он получил привилегию бесплатного проезда на поезде и самолете. «Иногда у нас не было ни гроша на пропитание, и тогда мы садились в самолет, исключительно ради кормежки…». Разве не греет Вам душу мысль о человеке, который, захотев есть, садится в самолет? В особенности если его укачивает и он боится самолетов!