Сегодня после обеда у меня был второй урок вождения, замечательно интересный. Ничуть не боюсь бурного парижского уличного движения. Если случайно лет через десять-двадцать Вы окажетесь во Франции, сможете спокойно спать в моем автомобиле, пока я буду вести Вас на край света, куда только пожелаете.

Дорогой мой, история наша не так уж и плохо кончилась. Конец, будучи завершением чего-либо, вообще не может быть хорошим, на мой взгляд, и я так счастлива, что провела последний месяц вместе с Вами. На самом деле, только одна шероховатость возникла в последний момент, когда Вы вдруг сказали больше, чем рассчитывали сказать, или, возможно, я поняла больше, чем было сказано. В любом случае, я отнеслась к этому слишком уж серьезно. Честно говоря, в продолжение всего месяца я ни одной минуты не рассчитывала на то, что Вы мне можете дать нечто большее, чем свою горячую дружбу, именно поэтому я сказала Вам на прощание: «Как хорошо иметь Вас другом, во всяком случае», в надежде, что дружба может продлиться дольше, чем любовь. И я готова повторить то же самое: «Как хорошо иметь Вас другом». Поэтому у Вас не должно быть никаких сожалений по моему поводу. То, что я Вам это сказала, свидетельствует о моей честности, ибо мне кажется, что Вашими волнениями Вы слишком дорого платите за предоставленный мне шанс снова увидеться с Вами. В действительности, лучшего финала и желать нечего, Поскольку мы не таим никакой обиды друг на друга, поскольку воспоминания наши ничем не омрачены, между нами нет никаких недомолвок, и дружба остается возможной. Простите мне мои слезы. Когда я плакала, я просто не могла сдержаться, слезы не были моим оружием, я ничего дурного против Вас не замышляла и никаких козней не строила. Да и чего могла бы я добиться с помощью слез? Слезами любовь не вернешь. Попытаюсь, стало быть, сосредоточить все мои чувства на моем прекрасном черном автомобиле. И остаться Вашим другом, лучшим, какого Вы когда-либо имели: кто еще привязан к Вам так, как я? И в этом новом расположении духа остаюсь навсегда

                            Вашей Симоной

Мой дорогой. Ну и комедия приключилась сегодня! Может, Вы помните, что когда Кресуэлл передавал Вам книги, я отметила в одной из них место, где, цитируя, меня самым забавным образом сравнивали с Пуанкаре, назывался этот кусок «Литература ниже пояса» или что-то в этом роде и принадлежал перу Жюльена Грака. В том же своем произведении он выражает свое отвращение к литературным премиям и поносит писателей, обесчестивших себя тем, что их приняли. Так вот, этот Грак только что написал книжку^{297} — скучнейший и донельзя витиеватый роман, и Гонкуровская академия решила его наградить! Разумеется, после всего, что он по этому поводу написал, принять премию он не мог. И начал давать одно интервью за другим, чтобы подтвердить свою позицию. Однако десять членов жюри, в число которых входит и Кено, возразили, что получить премию вовсе не означает обязательно ее принять, и что их дело — присудить. Что они и сделали в настоящий момент. Сама по себе сумма (5 000 франков, то есть меньше 20 долларов) ничего не значит, и Граку легко от нее отказаться, дело все в том, что получившая премию книга автоматически становится бестселлером, тираж может составить от 100 000 до 200 000 экземпляров, что соответствует миллионным гонорарам, целому состоянию. Как можно от этого отказаться? Все смеются и ждут, как же поступит этот человек, который и в самом деле никогда не пытался себя рекламировать, написал одну или две книги без малейшего стремления к коммерческому успеху. Удивительно, как он сам себе расставил западню.

Так вот, Грак отослал обратно чек и попросил своего издателя не печатать принятой в таких случаях желтой полосы, означающей, что книжка получила Гонкуровскую премию, тем не менее он дал множество интервью, в которых все-таки выражает благодарность. И в результате — колоссальная реклама к большому развлечению нашего мирка.

У себя на столе нашла прекрасную Вашу большую фотографию, снятую на Вабансии. Замечательная надпись, и еще меня поразило, что Вы послали ее 5 ноября, почти в тот же день, что и Вашу яростную эпистолу. О, не бойтесь! Я не придаю этой фотографии слишком уж большого значения; мне просто приятно думать, что хотя бы какая-то часть Вас не относится ко мне с ненавистью в эти дни гнева. Спасибо, милый, я поместила ее рядом с другой Вашей фотографией в моей галльской пещере. Очень рада, что она у меня есть.

Машина моя отдыхает в гараже, с полным брюхом бензина, а я чувствую себя полной идиоткой, оттого что не способна ею воспользоваться. Беру три урока в неделю, но дело подвигается нескоро, и я раздражаюсь. Книга Боста про Испанию только что вышла, его печалит, что она довольно тоненькая, хотя текст — превосходный.

Вы читали «Комендантский час» нашего друга Карло Леви? Он утверждает там, что по ночам в Риме рычат львы… Хотя страницы, посвященные черному рынку, проституткам и журналистам в первое послевоенное время, стоят того, чтобы их прочитать. В целом же — это длинно, а когда он пытается мыслить, то и плачевно. Кусочек для «Т. М.» мы взяли.

Моя раковая машинистка пока жива и лежит в палате с такими же умирающими — желтые лица, дергающиеся рты и глаза, настоящий ад. Я едва ее узнала. У нее такие страшные боли, что ее держат на морфии постоянно. Любая случайность может лишить ее жизни, но она может и продержаться месяцев шесть, жизнь ее сохраняется искусственным путем, и это просто безумие. Она же упрямо надеется, что in extremis изобретут какое-нибудь чудодейственное лекарство.

Еще раз спасибо за фотографию. Будьте паинькой, работайте хорошенько.

Всем своим жалким сердцем

                            Ваша Симона

Любовь моя, Нельсон. Бестолковая и мрачная неделя. Полагаю, что из коварства я всякий раз, расставаясь с Вами, заболеваю, и таким образом оттягиваю момент, когда снова надо приниматься жить всерьез. Сначала подхватила ужасный насморк, потом заболел желудок, так что всю пятницу я провела в постели и почти не работала. Было холодно, дождливо, в общем, противно. А сейчас, когда возвратилось солнце и голубое небо, мне гораздо лучше и могу снова приняться за работу.

Безобразная женщина с еще большим, чем у Вашей японки, смирением и послушанием отправилась с рюкзаком за спиной путешествовать по всем мною указанным местам. Когда мы встретились, она заплакала только в конце вечера. Роман ее, переделанный от начала до конца, продвигается очень хорошо. Как-то встретила Жене, и он мне поведал о своем шведском путешествии. Ему удалось объединить его с большой поездкой в Германию. Он сделал следующим образом. Во-первых, отправился к Галлимару и сказал: «Я еду в Германию и напишу для Вас „Германия изо дня вдень“, дайте мне аванс 300 000 франков (1 000 долларов)». Галлимар дал. Во вторых, нашел в Гамбурге своего немецкого издателя: «Собираюсь Вам написать „Германия изо дня в день“. Дайте аванс 10 000 марок». Издатель дал. В Швеции он заявил шведскому издателю: «Хочу Вам написать „Швеция изо дня в день“. Дайте мне аванс 3 000 000 крон». Издатель заплатил. Гамбург поразил его тем, что, несмотря на страшные следы бомбардировок, в квартале развлечений жизнь идет чрезвычайно оживленная — дансинги, бары, салуны, все — в простых деревянных бараках, заставляющих вспомнить об американских вестернах. В Швеции он впал в дикую ярость, когда в гостиничном ресторане потребовали, чтобы к ужину он являлся в галстуке; в чайном салоне он ткнул в официантку пальцем, чтобы показать ей, какое хочет взять пирожное, так как она его не понимала; директор его обругал и выставил из заведения. Поэтому, когда его попросили выступить на радио, он в этой стране обругал всех и вся.