И вот я в отеле «Линкольн». Попытаюсь уснуть. Ночь меня страшит. Во всю мою жизнь не было у меня более страстного желания, чем то, которое испытываю сейчас, — снова Вас увидеть.

Бесценная моя любовь. Немного вздремнула, а голова по-прежнему раскалывается. В 10 утра меня ждет Эр Франс, и сердце бьется тревожно. Никак не могу решить, звонить Вам или нет? Не думаю, что решусь на это, не думаю, что сумею это пережить, и не хочу «реветь на большую дистанцию», как Вы говорите.

Вчера вечером я недостаточно упорно повторяла Вам, какими же прекрасными были дни, проведенные с Вами. Вы были так гостеприимны, так веселы, уже два года я не испытывала подобного счастья. Жить с Вами было хорошо. До свидания, моя любовь.

Если мой самолет разобьется, последней мыслью моей будет благодарность за все, что я от Вас получила. Если же не разобьется, я буду продолжать любить Вас, пока снова не приземлюсь к Вам в руки. Целую Вас из самых глубин моего сердца, верного и воспаленного. Храните меня в Вашем. Люблю Вас.

«Оккупанту» на Форрест-авеню 6228, Гэри, Индиана, США.

Дорогой оккупант. Нежный привет от всех рыб Ньюфаундленда озерным братьям. Четыре часа полета позади. Отличный обед (паштет из гусиной печенки, шампанское), но плачу беспрерывно и не могу остановиться. Это тем более достойно порицания, что самолет, в отличие от поезда из Гэри, битком набит людьми, которые якобы со мной знакомы. Надеюсь, что все же удастся остановиться. Все слезы, не выплаканные за год, непременно желают пролиться. Чувствую себя безобразной 80-летней старухой, при этом глупой, словно мне 40. В Вашем жилище 3 часа утра, там уютно, и Вы — дома.

Любовь моя летит вместе со мной.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя. Я оказалась отвратительной путешественницей, ибо от Лондона до Парижа меня рвало, а от Нью-Йорка до Парижа я всю дорогу плакала. После Гандера, совершенно обессилев и не имея больше ни капли воды в организме, я обрела некоторое спокойствие. Самолет летел очень высоко — 18 000 футов, — и искусственная атмосфера внутри него меня иссушила. В жарком и влажном Нью-Йорке я подхватила ужасный насморк; в «Линкольне», разгоряченная, вынуждена была открыть окно и спать без одеяла. Проснулась с кашлем и хлюпающим носом, и то и другое при мне до сих пор. Стюардесса из жалости без устали вливала в меня чай. Самолет, получивший название «Парижанин», оказался настоящим дворцом, самым просторным и самым роскошным из существующих французских самолетов: кресла трансформируются в кровати, вкусная еда, шампанское. Все болтали и смеялись, кроме меня. От Гандера до Парижа он летел всего восемь часов, и я не испытывала ни малейшего страха. Я заметила, что когда мы расстаемся, я никогда не боюсь: слишком сильное потрясение мешает мне думать о чем-либо другом. Боль разлуки так мучительна, что рядом с ней мысль о смерти кажется малозначительной. И все же полет показался очень долгим, поскольку я так и не смогла заснуть. В сумеречном и дождливом аэропорту мы слишком долго сидели в ледяном автобусе с открытыми настежь окнами. Таможенники, фараоны демонстрировали такие французские лица, что это казалось ирреальным. Вдоль тротуаров на несколько километров выстроились задумчивые цветы в горшках, хризантемы и люди в черном: был День всех святых — а в этом пригороде много кладбищ, — все скорбели. Париж выглядел повеселей, хотя холод страшный! Я падала от усталости. Но здесь не принято спать в неурочный час: лечь можно лишь тогда, когда у вас на телевизионном экране появляются Кукла и Олли^{292}, встают же, когда у вас все программы кончаются — никак не могу приспособиться к этим нравам. В пятницу в 13 часов у меня была назначена встреча с Сартром и Бостом, мы хотели вместе пообедать. Я еще спала, когда в дверь громко застучали: консьержка сообщила, что мне звонили по телефону: пробило ровно 2 часа. Не сумев воспользоваться их ночами, я сплю, когда у них день, если добавить к этому мой страшный насморк, то я выгляжу просто развалиной.

Книги и подарки всем передала, все меня расспрашивали о Вас и все благодарили. Фотографии острова Патерсон вызвали чувство зависти, настолько он показался им красивым, почти тропическим, а Вы — лучшим из Тарзанов! У них слюни потекли от вожделения, когда я рассказывала о телевизорах и холодильниках, но они очень огорчились, узнав, что Вы в Париж не приедете, прежде чем не сделаете действительно хорошую работу — им слишком хорошо известно, что это значит.

Вот некоторые новости из нашего круга: Бост и секретарь думают описать в «Тан модерн» (в жанре научной фантастики) оккупацию Соединенных Штатов русскими: тогда Жозефина Бейкер получит право отведать бифштекс в «Сторк Клаб»^{293} (Вам известно, что ее оттуда выперли?), казацкие пляски станут модными в Вашингтоне и т.д. Надеюсь, что они хорошо это сделают. Означенный секретарь шатался по Греции с некой набобшей, которую он трахает, и оставил с носом бедняжку Кассуле, одинокую, несчастную и достойную жалости, как никогда. Певица получает все большую известность, выступает в самых шикарных местах, а в иллюстрированных журналах можно увидеть рекламу такого рода: «Прекрасная X, экзистенциальная подружка Сартра, употребляет против пота О-до-ро-но». Жене приглашен послом Франции в Швецию в качестве национальной гордости, чтобы выступить там на радио. Он заявил: «Шведы? Глупы и уродливы. Эта страна притворяется демократической — ложь! Шведский пуританский морализм смердит» и прочее в том же роде. Посол чуть не умер от сердечного приступа, директор радиопрограммы задыхался от ярости, но Жене ничто не могло остановить. Ольга выглядит неплохо. Проведя все лето в Париже, у меня на Бюшри, она завела дружбу со всеми обитателями дома; консьержка поведала ей свою печальную историю сиротки, толстая еврейка из соседней квартиры рассказала о роскошной жизни, которую она вела в Берлине, в эпоху, когда ее муж спал с Марлен Дитрих, а Петер Лорре^{294} каждый вечер приходил поцеловать перед сном ее маленькую дочку, чего она позднее уже не разрешала, после того как он сыграл роль Вампира, убийцы маленьких детей, в старой немецкой картине «М» («Убийца»^{295}). Так что Ольга рыдала, переезжая из моей комнаты к себе в гостиницу, а когда мы с нею виделись, она держалась очень мило. О театре она больше не вспоминает, и ночи напролет с наслаждением танцует в клубах Сен-Жермен. С Бостом они живут порознь, тем не менее очень много времени проводят вместе. Сципион с одним оголтелым коммунистом по имени Шатенье ездил в Лапландию. Десять дней они посвятили охоте на китов и видели, как поймали четырех. Ему очень понравилось. Теперь он несколько мрачен, так как нет ни работы, ни денег. С дамой своей как будто не встречается. Жанин Кено опубликовала небольшой сборник стихотворений. Бост, как каторжник, прикован к работе над сценарием «Почтительной потаскушки», из которой надеется извлечь рациональное зерно. Два или три раза он обращался за советом по этому поводу к Райту и считает, что тот ему очень помог, хотя по жизни совершенно тронулся. «Сын Америки» успеха здесь тоже не имел, как не имел его и нигде, однако Бост, посмотрев его еще раз, настаивает, что это хорошо. Эллен Райт как будто начала работать, больше ничего о ней не знаю.

Ой, забыла! Все страшно веселятся, прочитав заметку о Вашей лекции в Еврейской ассоциации. По единодушному мнению, Вы непременно должны совершить турне по Франции с лекциями о плане Маршалла.