Как я уже говорила, Исландия оказалась потрясающим местом, без единого туриста, в невероятном пейзаже соседствуют льды и дымящиеся вулканы. Лондон снова весел и роскошен, как перед войной, когда я его так сильно любила. Странно слышать английскую речь, не будучи в Соединенных Штатах. Видела в театре «Антония и Клеопатру» с Лоренсом Оливье и Вивьен Ли: она не слишком хороша в этой малоинтересной роли, но в целом это хороший спектакль. Ринулась в художественные галереи, сильная смена впечатлений после такой дозы живой природы. И побродила по улицам. Из Лондона поездом в Глазго, печальный и мрачный промышленный город, хотя по-своему очаровательный, откуда началось наше путешествие по Шотландии автобусом и пароходом, под постоянным дождем и в тумане. Какие хмурые эти шотландцы — некрасивые, суровые, старомодные, — да и природа слишком уж изнеженная, «красивенькая», горы и озера — ручные. Читаю английскую литературу и не могу постичь, почему они сделали из доктора Джонсона такого великого человека, хотя Босуэлл и написал прелестную его биографию. Война еще чувствуется в этой стране, американцев здесь не любят так же, как во Франции. Масла, шоколада, еды, одежды все еще нет в свободной продаже. Однако в бедности своей англичане сохраняют достоинство. Новые здания построены на месте воронок от взрывов Фау-1, но развалин все еще много, реконструкция потребует времени.

Нельсон, дорогой, я обезумела от радости, что еду. Напишите мне. Самые нежные поцелуи от

                            Вашей Симоны

Симона де Бовуар в Соединенных Штатах.

Сентябрь — октябрь: Симона де Бовуар в последний раз возвращается на Форрест-авеню, в домик на озере. Месяц проходит спокойно, она заканчивает свое эссе о Саде. Олгрен собирается снова жениться на своей бывшей жене. Но в последний момент все снова поколебалось: когда Симона де Бовуар поздравила себя однажды с тем, что ей удалось сохранить его как друга, в ответ он произнес: «Это не дружба. Никогда я не смогу Вам дать ничего меньше, чем любовь».

Нельсон, великая моя любовь. Умираю от усталости, но не могу лечь, не написав Вам. Так тяжко было расставаться, особенно сразу после того, как осознала, что всегда полагалась на Вас. Так горько было думать, что могла бы остаться еще на какое-то время, если бы чуть раньше уверилась в Ваших чувствах. Мне необходимо говорить с Вами, тем более что невозможно найти в этот вечер никакой другой формы умиротворения. Всю дорогу — в поезде, в такси, в самолете — я не переставала плакать и с Вами разговаривать. Знаю, что Вы не любите лишних слов, но хоть раз позвольте мне высказаться и не пугайтесь, если я буду плакать.

В предисловии Томаса Манна, которое Вы заставили меня вчера прочитать, он замечает, что перед каждым приступом своей болезни Достоевский несколько секунд переживал состояние такого блаженства, что оно стоило десяти лет жизни. Совершенно очевидно, что Вы иногда обладаете могуществом, ввергающим меня на несколько минут в некую горячку, которая стоит десяти лет доброго здравия. Возможно, гадкому Вашему сердцу свойственны и глубина, и теплота, да только не такая горячность, как у моего, поэтому Вы даже не можете себе представить, какое потрясение вызвал во мне несколько часов назад очередной Ваш дар — признание в любви. Потрясение, от которого я просто физически заболела. Пишу Вам, чтобы излечиться, поэтому простите, если письмо это покажется Вам безумным, мне необходимо вырваться из болезненного состояния. И потом, мне так часто хотелось Вам сказать и повторять снова и снова, какие раздумья вызывает у меня наша с Вами история.

С самого первого дня меня не покидало чувство вины по отношению к Вам, потому что, испытывая столь сильную любовь, я могла дать Вам очень мало. Знаю, что Вы мне поверили, что приняли мои объяснения. Вы никогда бы не согласились окончательно переселиться во Францию, хотя в США у Вас нет связей, подобных гем, что удерживают меня в Париже. Не хочется снова поднимать разговор на эту тему, но я никак не могла бросить Сартра, писательство, Францию. Предполагаю, что Вы верите мне, когда я говорю: не могла. Между тем, я прекрасно знаю, что понимание моих мотивов ничего не меняет в самом факте: я не отдала Вам своей жизни, все, что я могла отдать, это мое сердце, но не жизнь. Я приняла Вашу любовь, из-за меня ставшую любовью на расстоянии, и Вам не удастся сделать в мой адрес ни одного упрека, который бы я сама себе уже не сделала. Я чувствовала себя виноватой постоянно, одно из самых горьких, а возможно, самое горькое чувство, когда речь идет о человеке, которого любишь настоящей любовью. И если, расставаясь с Вами, я этим причиняла Вам боль, то больно было и мне самой. Беспрестанно меня мучила мысль, что Вы думаете, будто для себя я оставила лишь приятную сторону нашей любви, не заботясь о том, что неприятно для Вас. Это не так. Если мне не удалось дать Вам то счастье, которое приносит большая любовь, то это и мое несчастье. В любом случае, Ваше отсутствие я ощущала каждую минуту, и сама мысль о моей вине, о Вашей возможной обиде всякий раз заставляла меня испытать настоящую муку.

Раз я давала Вам так мало, то считала вполне справедливым Ваше решение изгнать меня из своего сердца. Однако полагать какое-то решение справедливым вовсе не означает, что ты при этом не ведешь себя жестоко. В первый раз в Нью-Йорке это было грубо, в прошлом же году — очень грубо. Поверьте мне и на сей раз: если я так часто плакала, если вела себя довольно безумно, то это было следствием собственной моей глубокой обиды, той раны, которая весь год потом не заживала. Да, горько потерять любовь человека, которого сам продолжаешь любить с прежней страстью и от которого никак не ждал подобного отказа. Тем не менее я начала смиряться со свершившимся фактом и, приехав к Вам в сентябре, пыталась придать своей любви форму дружбы с Вами. И хотя ситуация счастья мне не сулила, мне казалось, что я способна ее пережить.

Но сегодня вечером меня обуял страх, настоящий, смертельный страх, потому что Вы снова разрушили мою оборону. Вы сказали, что не гоните меня из Вашего сердца, лишив меня этим необходимости преодолевать Ваше равнодушие и полностью разоружив. И если Вы снова решите меня изгнать, я рискую снова получить тяжкие раны. Самая мысль об этом невыносима. Свинцовая усталость душит меня. Чувствуя себя полностью в Вашей власти, без всякой защиты, впервые молю Вас: либо оставьте меня в Вашем сердце, либо исторгните, но не позволяйте мне цепляться за Вашу любовь, если ее больше нет. Я отказываюсь снова проходить через это испытание, не могу вынести даже мысли о нем. Предположим, Вы в кого-то влюбитесь, пусть так, не совсем уж я безмозглая дура. Только, когда примите однажды решение — изгнать или оставить, — подумайте хорошенько о том, как это отзовется и во мне. Не отбирайте у меня Вашу любовь именно сейчас, оставьте мне местечко в Вашем сердце до нашей будущей встречи. Сделайте так, чтобы мы встретились поскорее. Вы знаете, так же как и я, что все будете решать только Вы, от меня не ждите никаких неприятностей. Это письмо — самая большая беда, которая с Вами может случиться по моей милости. Единственный раз в жизни я обращаюсь к Вам с просьбой. Прошу Вас, попытайтесь не вырывать, а сохранить меня в Вашем сердце. Каким же коротким было время, когда я поняла, что Вы дорожите мной, каким коротким! Не могу смириться, что оно ограничилось тридцатью минутами, хочу, чтобы оно продлилось. Чтобы еще раз Вы поцеловали меня поцелуем любви. Я так сильно люблю Вас.

Я любила Вас за ту любовь, что Вы мне дали, за возрождение физического влечения и ощущение счастья, которое Вы во мне пробудили. И даже когда это исчезло, или исчезло наполовину, упрямая моя любовь выжила, благодаря Вам как личности. Потому что Вы такой, какой есть, и независимо оттого, даете Вы мне что-то или нет, я навсегда сохраню Вас в сердце. Внезапно обнаруженная возможность нового счастливого поворота для этой любви нанесла мне удар. Я только груда развалин, поэтому не сердитесь на меня за это глупое письмо.