Натали ведет себя вполне мило, но холодна, сохраняет дистанцию, довольно педантична и вся в плену своих педерастических наваждений. Сартр считает ее решительно скучной, а поскольку мне совершенно не обязательно видеть ее часто, в малых дозах она вполне занятна. Ей странным кажется вернуться в Париж после пятилетнего отсутствия. По ее мнению, город сильно изменился, стал роскошнее. Огромный наплыв американских туристов, как всегда летом. На паперти Нотр-Дам играют старинную мистерию: 10 000 мест, сотни занятых актеров, море света — восхитительное зрелище, как говорят. На первом представлении два дня назад что-то случилось со звуком, в течение трех бесконечно долгих часов ни слова не было слышно. Вот уж действительно мистическая мистерия — комментировали газеты, полагая ее, кстати, христианским вызовом «Дьяволу», от которого католические критики, разумеется, камня на камне не оставили.

Я дала моему роману отдохнуть — он на машинке, а пока работаю над коротким эссе об удивительном персонаже — маркизе де Саде^{290}. Вы, наверное, слышали о нем, хотя вряд ли знаете больше того, что он изобрел садизм. Я Вам много чего о нем расскажу. Так вот, с 18 до 36 лет он самым диким образом трахал женщин, а, возможно, также мужчин и животных, и был разнузданным настолько, насколько только может быть человеческое существо. Затем с 36 до 70 лет, исключая 5 лет свободы в годы Революции, он был заключен в тюрьму! И в тюрьме вообразил и записал все, чего не смог осуществить, — догадываетесь, сколько это томов и какая в них отвага — ничего равного нет в целом мире. Жаль, с точки зрения литературы они ничего не стоят — длинно, скучно, холодно, хотя рядом с Садом Миллер — просто ребенок, а Жене — чистый ангел. Он с яростью отрицал самую идею Бога и обличал сильных мира сего. Да, мне непременно нужно будет Вам о нем рассказать.

«Америку изо дня в день» переводят на английский язык. Тем лучше, Вы сможете ее прочесть.

До свидания, крепко целую моего юного провинциала.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя. Я в таком волнении и отчаянии, что вполне могла бы снова разрыдаться, вопреки собственному правилу: «Больше никаких слез». Ваша свинская страна самым подлым образом собирается отказать мне во въезде. Они потребовали информации, что внушает мне страх. Все это случилось вчера. Абсолютно уверенная в своей визе, поскольку мне ее выдали в прошлом году на двадцать четыре месяца, я отправилась в туристическое бюро, и там мне объявили, что с 30 октября все визы пересмотрены. Тогда я кинулась в американское посольство, убежденная, что это дело десяти минут. Там служащие очень вежливо попросили меня снова прийти во второй половине дня, что заронило во мне сомнения. Когда я снова пришла, симпатичная старая дама предложила мне, подняв правую руку и все такое, торжественно поклясться, что я никогда не принадлежала ни к какой коммунистической, фашистской или какой-либо другой организации. Я поклялась, подписала кучу бумажек, после чего она заявила: «А нам кажется, что вы член Лиги французских женщин (прокоммунистической)». Какое хамство: ведь я только что поклялась в обратном! И это вовсе не так! Я отрицала. Увы, ей была известна одна маленькая подробность, о которой я почти забыла: три года тому назад я подписалась под одной петицией в компании со многими женщинами, не принадлежащими к компартии; не помню даже, по какому случаю была написана эта петиция, — но она, представьте, это знала! Мне пришлось переделывать все бумажки и подписать заявление, согласно которому то была единственная акция, предпринятая мной совместно с этой Лигой. Самое настоящее унижение, и, знаете ли, не могу похвастаться, что мне удалось сохранить достоинство. Мне хотелось дать по заднице всему американскому посольству, а я вынуждена была в чем-то сознаваться, объясняться, протестовать, сохранять спокойствие и даже извиняться… Если бы речь шла просто об увеселительной поездке, я бы с удовольствием послала бы их куда подальше и навсегда распрощалась бы с США. Но мне так хочется увидеть Вас! В довершение ко всему слова моего им оказалось недостаточно, и они потребовали неделю для сбора информации, прежде чем дать разрешение. Никогда я к этой лиге не принадлежала. Но что если они придерутся к «Америке изо дня в день», или им не понравятся статьи в «Тан модерн» против Макартура и американской политики? Как же тут не волноваться?

Тем более когда трудно надеяться, что в случае, если они запретят мне въезд, Вы приедете сюда. А для Вас нет ничего проще, вы — короли, от американских граждан не требуется ни клятвы, ни визы. Вы просто едете в аэропорт, садитесь в самолет и вот уже в Париже. Что касается денег, то сэкономленных мною на поездку к Вам вполне хватит, чтобы оплатить Ваш билет и чтобы мы смогли вместе жить здесь. Да, это было бы так просто, но что я могу сказать, если Вы не хотите? Стало быть, если они скажут «нет», а Вы не скажете «да», я Вас больше не увижу. О, перспектива не нова, а я уже так свыклась с возможностью нашей встречи в сентябре и была так счастлива, что для меня это просто крах. Я ведь люблю Вас, как прежде, Вам это известно.

Если сможете, напишите к 21 июля в Берген, Норвегия (до востребования), куда я еще вернусь в начале августа, так что Ваше письмо не пропадет. А если нет, то в гостиницу «Борг», Рейкьявик, Исландия, начиная с 6 августа. В Париже теперь уйма людей, я трачу понапрасну свое время. Роман мой полностью перепечатан и ждет суждения Сартра. В книжном варианте это будет толстенный том в 600 страниц. Напишу лучше из Норвегии, сейчас не то настроение, чтобы рассказывать истории; боюсь, что по поводу визы останусь в неведении вплоть до сентября, поэтому попытаюсь совершить переворот.

До свидания, любовь моя. Нежно Вас целую.

                            Ваша Симона

Любимый мой. Не бойтесь, рука моя дрожит не от виски, а от бортовой качки на корабле. Надеюсь, что Вам все же удастся это прочесть. Письмо мое, написанное на прошлой неделе, радостью не дышало, да я и до сих пор не имею никаких сведений, касающихся этого чертова дела. На душе неважно, но я стараюсь бороться с хандрой. Хотя уже целую вечность не имею от Вас никаких известий, я даже не знаю, существуете ли Вы. Да или нет?

В воскресенье самолет перенес меня прямо на север — в Копенгагене дождь, а в Осло довольно мягкая погода. Одним из аргументов в пользу Норвегии были белые ночи летом; в полночь при своеобразном сером освещении можно даже читать газету, а в 3 часа ночи — уже яркий солнечный день. Надо признать, что в полдень свет почти такой же, как в полночь, и постепенно это начинает нравиться. Подумать только, что в этом первозданном и удивительном краю жителей не больше, чем в Вашем адовом Чикаго: всего три миллиона. Порою деревянные дома, деревянные тротуары чуть-чуть напоминают Америку, да, только здесь гораздо бедней: почти нечего есть, одеты люди плохо. Корабль теперь везет меня на север, до самой России, где я собственными глазами увижу только границу, и больше ничего. Читаю книгу о Фицджеральде «Разочарованный»^{291}: автор, увы, не гений, хотя сюжет очень увлекательный. И еще один замечательный и весьма поучительный труд — о Китае, этой необыкновенной стране и ее необыкновенной революции. 14 июля мы отпраздновали под дождем — Сципион, Ольга, Бост, Сартр, Сорокина, Орест, Ванда и я. Люди плясали на улицах до 3 часов ночи, мы тоже. На площади Сен-Жермен-де-Пре было довольно весело, но холодно, и дождь не прекращался, так что мне пришлось выпить немало коньяку, дабы согреть свое бедное гадкое сердце, не напиваясь. А сейчас ни капли виски, ни капли вина: в Норвегии сухой закон. Ну и наплевать.