Здравствуйте, мой дорогой, вчера я не закончила письмо, потому что уснула. А потом снова устремилась на лондонские улицы. Ужинала во французском ресторанчике в Сохо, хорошо, но мало, и ходила, ходила. Лондон мне нравится все больше и больше, одно плохо, что уже очень давно я совсем не работаю, хотя горю желанием и имею массу обязательств. Не знаю названия журнала, для которого пишу, он выйдет только в октябре и принадлежит к группе «Таймс», «Лайф» и компания; я, стало быть, не слишком горда сотрудничеством с ним и продолжать его больше не стану. Знаете, я получила из Америки много писем по поводу своей статьи в «Нью-Йорк тайме». Одни были довольны моей строгой критикой их страны, другие — не очень. Мне странно слышать, как вокруг говорят по-английски, а я так далеко от Вас, слышу Ваш язык, не будучи в Америке. Часто разглядывала Ваши маленькие фотографии, обращаясь к ним с нежностью и любовью. Вы услышали меня? Услышьте и почувствуйте мои руки, которые Вас обнимают. Люблю Вас.

                            Ваша Симона

Любимый мой. Мне так было грустно вчера в Золотой стреле при мысли, что меня не ждут Ваши письма в моей гостинице-голубятне, и вдруг нахожу целых два! Что это случилось с Вашим распорядком, все полетело вверх дном, но как я счастлива! Два длинных любящих письма, они заставили меня почувствовать Вас так близко. В тот самый момент, когда Вы спрашивали меня: «Чувствуете, как мы сближаемся?», — я писала Вам: «Мы близки, как никогда». Так оно и есть, после нашей разлуки что-то произошло, мы осознали, что случившееся с нами — это любовь. Задним числом я с удивлением это поняла. И так же, как я убеждена, что у меня есть сердце, я уверена, что мы никогда не разочаруем друг друга. Мой милый, Вы снова обнимите меня, Вы снова поцелуете меня и снова станете моим мужем.

В Лондоне я осталась еще на один день. Мы всё бродили по этому обветшалому городу и всё больше в него влюблялись. В четверг вечером состоялась премьера пьесы Сартра в маленьком некоммерческом театре в Хаммерсмит, одном из самых красивых лондонских пригородов. Я встретила там Риту Хейуорт^{48}, прекрасную, как яркая вечерняя звезда. Премьера пьесы, которая по-английски называется «Люди без тени»^{49}, оказалась почти провальной, и дело вот в чем: Сартр хотел вывести на сцену французских фашистов-полицейских, мучивших и убивавших французских участников Сопротивления, французы по обе стороны, молодые французы, но одни из них сделали правильный выбор, а другие ложный. Обо всем этом у него сказано впрямую, жестко, без условностей. Однако английский постановщик струсил, он выбросил почти все, что касалось мерзавцев полицейских, а того, что он не выкинул, он попросту не понял; осталась лишь героическая история участников французского Сопротивления, борющихся с… никем. Я была в ярости, несмотря на прекрасную игру актеров. Зато «Почтительную потаскушку» поставили превосходно. Это история одной молодой проститутки, сознанием которой манипулируют южане, всемогущие краснобаи и стопроцентные американцы. Они заставляют ее лжесвидетельствовать против бедного и невиновного негра. Америка, Южные штаты, по крайней мере, получила по заслугам. Поскольку англичане обожают и ненавидят американцев, как это бывает с братьями-близнецами, они были в восторге от этой сатиры; им довольно услышать со сцены американский акцент, и они уже бешено хохочут, они всё отлично поняли, был настоящий триумф, и Сартра, неловкого, смущенного и бессловесного, вытащили кланяться. Потом был прием, и можно было не сомневаться, что он будет блестящим, — такой умный Сартр, такая красивая Рита Хейуорт. Но на самом деле он побил все рекорды заунывности. В жизни не припомню такого тоскливого ужина. В убогом маленьком обеденном зале нас рассадили за столики, Сартр в одиночестве сидел в углу, меланхолически пережевывая свой бифштекс, а я оказалась напротив Риты Хейуорт и пыталась с ней разговаривать, любуясь ее потрясающими плечами и грудью, которые не одного мужчину свели бы с ума, а по мне, так все равно. Она ужасно скучала, Сартр ужасно скучал, все ужасно скучали. И мы сбежали очень быстро, как только удалось. А вчера — возвращение Золотой стрелой и снова — пересечение Ла-Манша в компании с маленьким человеком-лягушкой, настолько перевозбудившимся от присутствия женщин во время этого путешествия, что смотреть на него было отвратительно.

Мой дорогой, сейчас полночь, я много поработала, повидала друзей и теперь нахожусь в розовой комнате, где только что перечитала Ваше письмо. Я могла бы, и часто делаю это, воспроизвести его слово в слово, чтобы выразить и свои чувства: «Неужели кого-то мне может не хватать так остро… Если бы Вы были рядом в этот момент, сколько было бы слез от боли и от счастья». Я согласна выносить из-за Вас страдания, согласна терпеть разлуку, если Вам меня так сильно недостает. Такое чувство, что я это Вы, а Вы это я. Верьте в меня, как я верю в Вас, что бы ни случилось, и мы никогда не почувствуем разлуки. Между нами всегда будет только любовь. Жду Вас, желаю Вас. Примите меня в свои объятия, поцелуйте и сделайте своей женой.

                            Ваша Симона

Мой любимый, нет писем после тех двух на прошлой неделе, и я их снова перечитала. Знаете, я не очень-то порицаю Вас за вкус к игре. Если весь день Вы работаете, почему бы и не поиграть? Единственное, что действительно важно, — это хорошо работать, но, когда работа окончена и надо как-то расслабиться, можно делать все, что угодно. Я, например, предпочитаю выпить рюмочку, а это вовсе не лучше, чем карты, не меньше и не лучше. Сейчас я пью, пожалуй, даже слишком много, потому что Вас мне не хватает. До такой степени не хватает, что я и представить себе не могла. Нельсон, дорогой, Вы самый милый из мужчин. Так мило с Вашей стороны вызваться все приготовить к моему возвращению, но пусть это останется на стадии желания. Если Вы живы и все еще любите меня, чего же мне больше? Не надо никаких специальных поступков. В крайнем случае, будет идеально, если Вам удастся купить машину за десять долларов и Вы сумеете ее водить, но разве не будем мы счастливы и без машины — в автобусах и самолетах, или даже просто в автобусах, без самолетов, на одних бифштексах и кукурузе, или даже просто на кукурузе, без бифштексов? Вы знаете, что я неприхотлива, могу питаться лишь картошкой и хлебом, любовью и свежей водой. Так что ни о чем не беспокойтесь.

В определенном смысле, да, это правда, у меня есть опасения. Сегодня днем я посмотрела только что законченный фильм Сартра^{50}, неплохой, хотя мог бы быть и лучше. Неважно, дело не в этом. А дело в том, что его сюжет меня взволновал. Речь идет о мужчине и женщине, которые встречаются после смерти и влюбляются друг в друга, а за то, что они друг друга любят, им предоставляется шанс вернуться на землю: в том случае, если они сумеют превратить свою любовь в чувство по-настоящему живое и человечное, они проживут новую жизнь от начала до конца; если же нет, умрут бесповоротно. Они не сумели. Это очень сильно действует, и я подумала о нас с Вами. Мы любим друг друга при помощи воспоминаний и надежд, в письмах и на расстоянии, а вот удастся ли нам превратить эту любовь в чувство, по-настоящему живое, человечное и счастливое? Это надо сделать. Думаю, что сумеем, хотя будет нелегко. Нельсон, я люблю Вас. Но заслуживаю ли я Вашей любви, если не отдаю Вам свою жизнь?^{51} Я Вам пробовала объяснить, почему я этого не могу. Понимаете ли Вы это? Не вызывает ли это у Вас злого чувства? Ни теперь, ни впредь? И продолжаете ли, несмотря на это, верить, что я действительно люблю Вас? Возможно, мне не следовало поднимать эти вопросы, мне очень больно, когда я делаю это так прямолинейно. Но таким образом я закрываю себе путь к отступлению, поскольку задаю эти вопросы прежде всего себе. Не хочу ни лгать Вам, ни скрывать от Вас что бы то ни было. Если тревога не покидает меня вот уже два месяца, так это исключительно оттого, что один из вопросов преследует меня и приносит сердечные страдания: достойно ли отдавать лишь часть себя, не будучи готовой отдать всё? Могу ли я любить его и говорить об этом, не имея намерений отдать ему всю мою жизнь, если он тою пожелает? Вызовет ли это у него ненависть ко мне? Нельсон, любовь моя, мне легче было бы вообще не касаться этой проблемы. Легче, потому что и Вы ее не касаетесь, но Вы однажды так замечательно сказали, что мы никогда не сможем ни лгать друг другу, ни скрывать ничего друг от друга. И я бы не перенесла никакой двусмысленности в наших отношениях, ни досады или злости. Теперь дело сделано, все сказано. Не отвечайте, если не будет желания, вернемся к этому разговору, когда увидимся. Помните, однажды я сказала Вам, как глубоко уважаю Вас: именно это чувство заставило меня написать эту страницу. Это вовсе не означает, что Вы намерены немедленно попросить у меня мою жизнь, это означает лишь одно: мы не знаем, что с нами произойдет, когда мы встретимся, знаю лишь одно, что бы ни случилось, я никогда не смогу отдать Вам всё, и это ввергает меня в неловкость. О, дорогой, просто адские мучения говорить о таких серьезных вещах на расстоянии, не видя друг друга. Чувствуете ли Вы, что именно любовь заставляет меня, вопреки всему, пытаться говорить правду, что в этом гораздо больше настоящей любви, чем если бы я просто повторяла: «Я Вас люблю»? Понимаете ли, что я хочу заслужить Вашу любовь, так же сильно этого хочу, как самой любви? Прочтите это с любящим сердцем, поставьте себя на мое место. Возможно, тогда письмо мое покажется Вам наивным, поскольку все, о чем я говорю, Вам уже известно. Не смогла удержаться, чтобы не написать Вам все это сегодня вечером. Наша любовь должна быть правдивой, и непременно все должно быть хорошо, когда встретимся. Надеюсь на Вас, как на себя. Что бы Вы ни думали, поцелуйте меня крепко.