Ваша Симона
На это Олгрен ответил, что был намерен предложить Симоне де Бовуар, когда она вернется в Америку, выйти за него замуж. Он предпочел бы дождаться встречи, чтобы обсудить столь серьезные вопросы, однако письмо от 23-го вынуждает и его к откровенности. Брак вынудил бы их обоих к совершенно немыслимому отказу от того мира, в котором каждый привык существовать. Как вырвать из почвы корни, прижившиеся столь далеко друг от друга — ее — в Париже, его — в Чикаго, — не совершив при этом действий, которые можно было бы охарактеризовать как духовное и творческое самоубийство? В любом случае, он чувствовал, что с нею связан узами брака куда более тесными, чем со своей законной женой в те семь лет (1938–1945), когда он был женат. Он с благодарностью соглашался разделить с нею существование вне условностей: она будет жить вместе с ним какое-то время, а потом уедет; если сможет, он приедет к ней во Францию и уедет оттуда. Они решили, что не будет ни пафоса, ни сцен.
25. Суббота, 28 июля 1947 г.
Нельсон, любовь моя, пишу на этой сияющей голубой бумаге, потому что сердце мое просто выпрыгивает из груди от сияющей голубой надежды, что нам вскоре суждено обрести счастье. Если ничего не изменится, я вернусь на Вабансию в начале сентября, точнее говоря, — с 7 по 20, и мы проведем вместе две недели в нашей звериной берлоге, в объятьях друг у друга. Сажусь в самолет (прямой рейс Париж — Чикаго) 6-го вечером и буду 7-го в 18 часов по чикагскому времени. В аэропорт не приезжайте, там меня ждут скучнейшие и нескончаемые формальности, и мне не хотелось бы чувствовать Вас совсем рядом, но при этом не видеть. И потом, аэропорт — вовсе не лучшее место для встречи мужа и жены. Пожалуйста, ждите меня у нас дома с хорошим виски, ветчиной, конфитюром, ибо я буду умирать от жажды, голода и усталости. И пусть будет много любви, полные коробки и бутылки самой лучшей чикагской любви, которую только можно купить у бакалейщика. Дорогой мой, даже не пытаюсь говорить о том, насколько я счастлива; все решилось внезапно, я знала, что в сентябре у меня две свободные недели, но Чикаго казался таким далеким. Самая мысль поехать туда пугала меня так же, как Вас мысль отправиться в Нью-Йорк, когда я Вас об этом попросила. Я знала, что, если буду настойчивой, сумею добиться денег у моего издателя{52}, и тогда я задала себе вопрос: что, собственно, это значит — «далеко»? Что такое двадцать четыре часа в самолете, если действительно хочешь увидеть человека, которого любишь? И стоило только поставить сей вопрос, как тотчас же и был готов на него ответ, стало ясно, что я могу поехать, и поеду. Скорее побежала в бюро путешествий, где мне и предложили место на 6-е и на 20-е. Виза моя еще действительна, остается только заплатить за билет и сесть в самолет. Не так уж и сложно. Денег у меня с собой не будет, всего 50 долларов, но это и не столь важно, даже если Вы тоже в этот момент будете на мели. Не надо заказывать мне никакой гостиницы, правда ведь? Есть будем на кухне и целые дни проводить у нас дома за разговорами, немного — за работой, слушать пластинки и любить друг друга. Я позаботилась об обратном билете, заплатив за него французскими деньгами. Думаю теперь только о всяких житейских мелочах, больше писать не могу, потому что слишком возбуждена. Вчера нашла Ваше милое письмо, где Вы пишете: «Теперь Вы понимаете, что должны вернуться ко мне». И я ответила: «Да». Я так хорошо понимаю, что должна вернуться, что не могу себе помешать это сделать. Было так приятно и странно, что Вы еще об этом не знаете. Я также получила от Вас толстую книгу, план Чикаго и стихи. Спасибо, мне это доставило большую радость. Да, теперь я знаю почти все из написанного Драйзером{53}. Ваше название — «Мертвец, пьяница и доходяга» — недурственное, а возможно, и хорошее.
Нельсон, муж мой возлюбленный, через шесть недель Вы прижмете меня к себе.
Ваша Симона
26. Четверг, 31 июля 1947 г.
Мой дорогой, мой любимый муж. Ваша телеграмма меня разбудила и попала прямо в сердце, как если бы Вы сами, во плоти, постучали в мою дверь. Когда увижу Вас воочию, думаю, что ноги мои подкосятся, а сердце выскочит из груди, ибо при одной мысли об этом я столбенею. Я так счастлива, Нельсон, теперь Вы уже знаете, что через пять недель я буду Вас целовать. Это кажется сном. Мне совершенно нечего добавить, потому что я слишком потрясена мыслью о том, что я Вас увижу, и удовольствие писать отравлено: хочу с Вами говорить. В Париже вот уже неделю стоит страшная жара, такого знойного лета тут еще никогда не бывало, все кидаются в воду. Пишу Вам и непрерывно промокаю лицо платком, вся в поту, сил никаких нет, очень плохо сплю, много пью, а работаю мало, очень рада, что уезжаю. Плохо одно, что писем не будет целую неделю. Завтра в полдень лечу с Сартром в Копенгаген, останусь там на 4–5 дней, а затем буду на шведских озерах, в Стокгольме, в северных горах, потом снова в Стокгольме: 3 или 4 сентября сажусь на парижский самолет, а 6-го — на чикагский. Ваши письма мне перешлют, до конца августа пишите мне и в Стокгольм, до востребования, и в Париж, где буду счастлива получить от Вас вес-точку как раз перед моим отлетом к Вам.
Пришло еще одно чудесное письмо от Вас. Да, Джека Лондона я знаю хорошо и почти всего его прочла, когда была девочкой, позднее мне тоже нравились некоторые его книги, прежде всего «Мартин Иден». О, да, для меня действительно оскорбительно, что Вы могли поверить в мою светскость. Никогда я в свете не бываю, меня от него тошнит; плюс к тому во мне нет элегантности, я не трачу время на то, чтобы одеваться. Если у меня появляются красивые веши, я их ценю, но, в сущности, мне глубоко на это наплевать. Я попытаюсь выглядеть шикарно, когда окажусь на Вабансии, исключительно потому, что Вабансия — шикарное место, и потом, мне хочется, чтобы Вы гордились своей женой. Когда я Вас разглядывала с головы до ног, я вовсе не была холодна, я была заинтригована, растревожена и все спрашивала себя: «Какой он?» Так что в следующий раз не теряйте времени, пытаясь быть элегантным.
Ладно, до свидания, сегодня совершенно нет свободного времени для длинного письма. Надо укладывать чемоданы и делать то, что я ненавижу и чего никогда не делаю: стирка, штопка чулок, наведение порядка в бумагах и т. д. Итак, до свидания, до свидания, любимый мой супруг. Нет смысла сегодня писать, потому что скоро Вас увижу. Буду спать в Ваших объятьях, а когда проснусь, увижу Ваше улыбающееся лицо. Я так люблю Вашу улыбку и Ваш дорогой голос. Теперь каждое воспоминание — это обещание. Вспоминать значит надеяться, а у меня есть, что вспомнить.
Люблю Вас и буду Вашей женой на Вабансии.
Ваша Симона
27. Воскресенье, 3 августа 1947 г.
Нельсон, муж мой любимый, через месяц буду у Вас в доме на Вабансии. Никогда еще не была так счастлива, с того самого момента, когда я оттуда уехала. Эта перспектива делает еще приятней все, что меня сейчас окружает. Мне нравится Копенгаген, куда я приехала в пятницу. Расскажу Вам все по порядку.
В пятницу утром — страшная суета, связанная с бумагами, деньгами и всем, что необходимо при отъезде; короткий обед, аэропорт, где я села в самолет, самый красивый из всех, что когда-нибудь видела, бело-красный внутри, с маленькими столиками перед каждым креслом, — настоящая игрушка. Я недурно поспала, думая: «Через месяц-другой самолет перенесет меня в Чикаго и я встречусь со своим любимым молодым человеком, который там живет». При посадке — неприятная неожиданность: с десяток журналистов, вооруженных кодаками, ждали, чтобы пощелкать беднягу Сартра, а он-то думал, что путешествует инкогнито. Сняли и его, и меня и проводили нас в комнату, где минут пятнадцать задавали вопросы для интервью. Здесь поставлено несколько пьес Сартра, датчане очень его любят, в особенности за то, что в своей философии он отчасти шел от Кьеркегора{54}; а Кьеркегор, наряду с Андерсеном, — великий датчанин. Стало быть, ему задавали вопросы и о Кьеркегоре, и об Андерсене. Потом мы поехали в гостиницу, опасаясь, что они будут продолжать приставать к нам со своими вопросами, но они просто опубликовали громадные фотографии Сартра и большие статьи на первой полосе, ничего больше. В этой маленькой и очень спокойной стране событием становится малейшее происшествие. Вы в детстве читали сказки Андерсена? Я лично с огромным энтузиазмом. Он, конечно, больше, чем детский писатель, и я его страшно люблю. И еще больше полюбила, оказавшись в Копенгагене, атмосферу которого он так замечательно передал, тут открываешь и узнаешь описанный им и очеловеченный мир: солдаты перед королевским дворцом, утки в водоемах, цветы на рыночной площади кажутся игрушками. А еще забавные зеленые фонтаны, зеленые статуи и дворцы, украшенные чудищами, драконами, сиренами и лебедями. Очарователен порт с его белыми судами, каналы, женщины в народных костюмах, которые продают остро пахнущую рыбу. Это очень тихий город, за исключением места под названием Тиволи — огромного сада, где сплошь кафе, рестораны, русские горки, пруды, водопады и необыкновенная иллюминация. Все это копошится, изящное смешано с простонародным, а все вместе весьма симпатично, хотя и не первосортно. В полночь перед закрытием устраивают фейерверк; как раз сейчас (я пишу Вам в отеле) с невероятным шумом он вспыхивает в небе. Порт, конечно, — самое лучшее здесь, вдоль всей набережной — одни бистро и дансинги. Нынче вечером я ходила туда выпить шнапса среди весьма разношерстной публики, в основном это моряки, но есть и студенты, и очень хорошенькие девушки, все более или менее навеселе. Хотела бы я быть богатой (или чтобы Вы разбогатели), мы бы тогда вместе поездили по старой Европе: Антверпен, Амстердам, Копенгаген. Мне бы хотелось, чтобы Вы узнали эти города, Вы полюбите их.
