Ваша Симона.

Будущей весной надо бы после Нового Орлеана побыть какое-то время во Флориде, где-нибудь в крохотной деревне. Мы бы покупались вместе, и Вы научили бы меня плавать.

Нельсон, любовь моя, продолжаю восхвалять Вам Корсику и говорить о том, как мне здесь понравилось. Я писала Вам из Бонифачо. Потом мне захотелось отправиться еще в один маленький порт, который называется Порто-Веккьо. Поскольку автобусы туда уходили в 4 или 5 часов утра, что, в общем-то, слишком рано, я взяла такси. Отъезд был назначен на 14 часов, и после обеда с омаром я принялась ждать. Но и после сиесты, в 16 часов, такси все еще не появлялось. Я пожаловалась по телефону, меня выслушали и сообщили, что шофер должен быть в настоящий момент в Аяччо, так как утром его видели на дороге; я была в гневе, хотя на корсиканцев и невозможно всерьез сердиться. Мой собеседник предложил, что сам отвезет меня, что и сделал. Это был еще один прекрасный вечер. На грязном постоялом дворе стены номера увешаны яркими рисунками, изображающими полуобнаженных женщин с черными или рыжими волосами, что выглядит комично в подобном месте. И оказалось, что это творчество американского солдата-художника, который родом из Чикаго (он уточнил это, подписав произведение). Хорошенькая черепашка бродит у меня в комнате по кровати. После ужина я понаблюдала коммунистический мини-митинг, который состоялся в помещении, выходящем прямо на улицу и в изобилии разукрашенном красными знаменами, огромными фотографиями Сталина и Тореза^{45} и освещенном свечами (электричество в деревне отключили). Старые и молодые напряженно слушали молодую чернявую коммунистку, которая объясняла им, что такое фашизм. Я не люблю КП, но испытываю симпатию к людям, которые с таким жаром стараются узнать что-то об огромном мире, окружающем их бедный и такой прекрасный остров. На следующий день немного ходьбы по извилистым горным тропинкам, а потом большой грузовик остановился и довез меня до другой деревни. И тут начинается еще одна история, типично корсиканская. Во вторник утром я собиралась сесть в автобус; мне сказали, что отправление часов в шесть утра, я проснулась на рассвете и в шесть была на месте: никакого автобуса. Ждала, ждала, пока люди мне не сказали, что шофер накануне крепко выпил и скорее всего еще спит. В 7 часов мы отправились к нему под окна: все было закрыто, ничего не поделаешь. Часом позже один местный из молодых яростно постучал в дверь гостиницы, потом пошел и разбудил хозяина, тоже мертвецки пьяного, а тот поднял шофера. Тот, полуодетый, устремляется к автобусу, автобус устремляется по извилистым узким дорогам, все смеются до упаду, и никто не беспокоится по поводу потерянного времени. Я много ходила и разговаривала с деревенскими жителями о немецкой и итальянской оккупации, о корсиканском подполье и т. д. Так приятно под вечер оказаться в какой-нибудь жалкой маленькой гостинице, где крестьяне едят отвратительный маслянистый суп, выпить с ними красного вина, с каждым побеседовать. Много узнаешь, в этом краю люди вовсе не глупы, всем интересуются, женщины просто красавицы и кажутся счастливыми, несмотря на бедность. Прямо посреди дороги на Аяччо мы натолкнулись на целый выводок молодых куропаток; шофер тотчас же остановился, мужчины попрыгали из окон, чтобы изловить этих куропаток, а весь автобус обезумел от возбуждения. В Аяччо кто-то стрелял, снова всеобщее возбуждение, все бросились на улицу, и страшное разочарование: никого не убили. Мне нравится эта любовь к жизни, эта привычка воспламеняться по любому поводу.

Плаваю чуть лучше, чем вначале, но не намного, еле двигаюсь в воде. И в восторге от этого наперекор всему.

Мой дорогой, Ваше письмо меня ждало, и я прочитала его с любовью. Все-таки это странно: еще вчера утром купаться в Аяччо, а ужинать уже в Париже. Перелет был замечательный и недолгий.

Да, я читала «Моби Дика»^{46}, и, больше того, это одна из самых моих любимых книг; Марк Твен^{47} тоже, я прочла его в этом году в Америке. Вы мужественно старались уразуметь экзистенциализм и должны быть награждены. Нельсон, любимый мой, ничего мне из Америки не нужно, кроме Вас, и если Вы сами не можете вместиться в почтовый ящик, то достаточно посылать мне письма, такие же, как это, ни о чем другом и не мечтаю. Я довольна: тем, кому я давала читать Ваш роман, он понравился, надеюсь, что они примут решение его опубликовать. В Париже пробуду лишь день, потом отправляюсь в Лондон на четыре дня, еду с Сартром на премьеру его «Мертвых без погребения». Я обгорела на солнце, кожа на носу и на лбу лупится, не представляете, какая я уродина, но чувствую себя отлично.

Вот уже почти два месяца, как мы расстались, но я ничего о Вас не забыла, и никогда Вы не казались мне ближе. Перстень Ваш всегда со мной, он в мыле, когда я умываюсь, в песке, когда сижу на корсиканских пляжах, и теперь примет на себя толику лондонской пыли. Вы замешаны во всех проявлениях моей жизни.

Целую Вас долго и нежно.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя, так рада долгому часу полного покоя, который могу провести в Вашем обществе после удушливого лондонского дня. Однажды я уже была две недели в этом городе вместе с Сартром десять лет назад. Очень рада оказаться здесь снова. У города мрачный вид, поскольку множество домов было разрушено бомбами и Фау-1, англичане страдают от недостатка пищи и одежды, в 23 часа выпить уже нельзя нигде, так как бары и кафе закрываются. Как будто бы война еще продолжается, они бедны и угрюмы, ничего привлекательного. И тем не менее не все так мрачно; люди мужественны и принимают ситуацию с изяществом. Даже руины выглядят сейчас не так печально под роскошным покровом пурпурных, красных и желтых дикорастущих цветов. Когда гуляешь, то видишь не только прекрасные парки и скверы с большими зелеными деревьями, но также и странные, совершенно неожиданные небольшие сады, разбитые на месте разрушенных домов и полные цветов. Если приезжаешь из Америки, то Лондон кажется гораздо старее Парижа, который начинает во многом подражать Соединенным Штатам. А Лондон не подражает. Машины, автобусы — самые старинные, такое чувство, как будто попал в Средневековье современности, если Вам понятно, что я имею в виду. Когда погода тому благоприятствует, люди гуляют по улицам, сидят у фонтана на Пиккадили, в основном это моряки и проститутки. В парках лежат прямо на траве, влюбленные страстно целуются, и им совершенно наплевать, что происходит вокруг; все это выглядит весело и симпатично. Мне нравятся улицы, маленькие площади, Темза, старые пабы, таверны, вся каменная и земляная плоть Лондона. Мне так хотелось бы побывать здесь разок с Вами.

Я с Сартром и одним из его издателей, неким N., который занимается в основном финансовой стороной своего театра. N. похож на отвратительную лягушку. Поскольку он боится самолетов, мы приехали в понедельник Золотой стрелой, это роскошный поезд с креслами и маленькими столиками. Вот этот N. и намерен опубликовать Вашу книгу, поэтому я ему много говорила о Вас; разумеется, не о Вашем дьявольском обаянии, а представляя Вас прежде всего достойным и значительным господином, замечательным явлением молодой американской литературы. Он клюнул, только надо добиться, чтобы заплатил как следует. Он заказал нам номера рядом, в хорошем отеле, отсюда некоторые трудности, ибо мы совершенно не собирались проводить время в его обществе: не то чтобы он был совсем дурак, но страшно говорлив и наделен мерзкой душонкой делового человека. Хотя мы были вынуждены выказать себя не вполне вежливыми по отношению к нему, он плевать на это хотел, потому что столько заработал на Сартре, что любит его бесконечно. Надо признать, что часто ему удается заставить нас хохотать до слез. Короче, мы его отшили. Сегодня все утро гуляли, потом ездили по городу, взгромоздившись на империал огромного красного автобуса — для экскурсий лучше не придумаешь. Страшно изголодались, ибо в ресторанах кормят очень скудно, а купить ничего нельзя без карточек. Зато виски с содовой поглотаем сколько душе угодно.