Мы присутствовали на частном показе фильма Дика, и без всяких пристрастий — Вы знаете, что у меня по отношению к нему их нет, — он меня потряс. Изумительно хорош, этот человек умеет играть. Стройный, помолодевший, он был абсолютно органичен, не то что эти экранные кривляки. Виды Чикаго разбередили мне душу, режиссер тоже отлично сделал свое дело, так и чувствуешь все безобразие этого города-монстра, в котором где-то томится мое сердце.

Да, фильм хорош. Эллен сказала, что после весьма успешного турне по Южной Америке фильм будет показан на Бродвее в июне.

Ольга продолжает искать ссоры со мной, утверждая, что мне на нее наплевать, что я отношусь к ней, как к ребенку, и никогда не разговариваю с ней по душам. Я вынуждена была возразить, что, напротив, очень дорожу ею, вынуждена была притвориться, что сержусь, и попенять ей. Какая холодная комедия! В сущности, она настаивает лишь на том, чтобы вместо одного раза я встречалась с ней два раза в неделю, а я этого делать не буду. В конце она признала свою неправоту, и я растаяла. Бедная! Никогда больше не вернуться в театр, никогда — немудрено заплакать. И дело вовсе не в истерике.

Ладно, довольно лжи на сегодня, нет, еще одна, последняя: Вы самый нежный из мужчин, я храню Вас в сердце своем, не говорю Вам слов любви из страха Вам наскучить, а то бы сказала. Нежно целую.

                            Ваша Симона

Чудесный мой. Уже давно от Вас нет никаких известий. У нас мало что происходит, если не считать ежедневной борьбы бедного Сартра за свою проклятую пьесу. Актеры учат роли, репетируют, переваривают с немым отчаянием тот факт, что «Дьявол и Господь Бог» будет длиться четыре часа. Еще одна проблема — костюмы; она поставлена, но не решена. Дура-директорша поручила концепцию означенных костюмов известному дому моды мадам Скиапарелли. Большая глупость. Мадам Скиапарелли, знаменитая скорее эксцентричностью, чем хорошим вкусом, не имеет никакого опыта работы в театре. Персонажи Сартра — бедные, униженные крестьяне XVI века — вдруг оказываются наряженными ею в яркие, дорогие, блестящие ткани с экстравагантным орнаментом. Теперь их хотят раскрасить серым и черным, разорвать ее творение на куски и покрыть пылью и грязью, а она протестует, да и все равно не поможет. Сартр говорит, что никто не поверит ни слову, услышанному из уст мужчин и женщин, одетых в столь ирреальные костюмы. Тем не менее премьера объявлена на 5 июня, и многие уже заказали билеты.

Несколько вечеров назад встретила Мулуджи, весь в креме и косметике, он отправлялся на гастроли. Он поет в разных местах, имеет большой успех, не такой, конечно, как Ив Монтан, однако вполне крепкий. Иногда ему приходится дорого платить за этот успех. Как раз в тот день его попросили (за вознаграждение) выступить на празднике коммунистов в пригороде. Только он начал свою обычную программу во славу любви, юности, голубого неба и прочего, как почувствовал недовольство публики. «Другие, конечно, пели о труде, цементе и во славу стали», его же сочли буржуазным певцом — самое страшное оскорбление. Простое недоразумение. Но он ненавидит и когда публика смеется над ним, что случается, как правило, в дорогих кабаре для снобов. Однажды красивая и роскошно одетая девица, окруженная толпой поклонников, во время его номера начала громко смеяться и швырять в него бумажные шарики. Что мог он сделать, полуослепший от яркого света, на огромной сцене, мокрый от пота, несчастный? В целом он доволен и считает, что это весьма полезный для него опыт.

Один чикагский издатель просит разрешения опубликовать «Америку изо дня в день». Я его не знаю, но мне бы этого хотелось. Мой переводчик М.Паршли дошел до середины второго тома («Второго пола») и тоже полагает, что надо сокращать, ужимать, я ему разрешила. Кто-то купил права для Англии.

Девчушка Кассуле получила крохотную роль в пьесе Сартра: поскольку в спектакле занято тридцать пять актеров, поручить ей две фразы можно безболезненно. Произносит она их чудовищно плохо, да большого значения это не имеет.

Я работаю, как каторжная, потому что хочу закончить книжку до лета и показать ее Сартру, он еще ни строчки не читал, а мне необходимы его замечания. На время моих странствий работа прекратится. В Париже я останусь до середины июля. Хочу хотя бы несколько дней побыть с моей еврейской подругой и Натали; потом поедем с Сартром в Норвегию и Исландию, а может, еще в Гренландию и Шотландию. К середине сентября лично доставлю Вам наряд эскимоса, если только Вы не предпочтете шотландскую юбку. Если честно напишете о своих предпочтениях, может быть, получите и то, и другое. И будете носить.

Здесь была очень хорошая выставка Тулуз-Лотрека. Вы бы получили удовольствие. С нетерпением ждем Вашу книжечку про Чикаго, а я — еще и письма. Мне так хочется Вас увидеть, голубчик. Нежнейшие поцелуи от

                            Вашей Симоны

Добрый мой. Письмо Ваше приземлилось в тот самый момент, как мое улетело. Что мне ответить Босту? Я не очень поняла. Почему Вы не можете с таким же успехом не писать в Париже, как Вы делаете этого в Чикаго? Разве Чикаго ближе к Парижу, чем Париж к Чикаго? Я ведь тоже пишу и все же лечу через океан. Проблема меня волнует, и я не нахожу решения. Кстати, не очень симпатично с Вашей стороны отказать приятелям и не пожить с ними вместе в тюрьме. У нас уже два дня как лето, женщины ходят полуголые, можно, если речь идет обо мне, разгуливать в гватемальских или африканских платьях.

Мы все несколько окрепли духом, в чем семейство наше глубоко нуждалось. Бост, Сартр и даже я, мудрейшая, степеннейшая, спокойнейшая, начали обезумевать от безумных репетиций безумной пьесы Сартра. Брассёр, тот самый бородатый актер, у которого такой прекрасный вкус по женской части, заявил, что играть не будет, что скорее заплатит миллион неустойки, уверенный, впрочем, что в кино тотчас же у любого продюсера сможет заработать десять миллионов. Без него пьеса непременно бы провалилась, ибо только его талант мог вдохнуть правду и жизнь в грозного героя. Просто конец всей этой затее. Ладно, остаться он согласился, но иногда нарочно играет отвратительно. Генеральную должны были играть сегодня, но в воскресенье ни костюмы, ни декорации, вообще ничего готово не было. Полная сумятица, слезы, крики, зубовный скрежет, представления отложены до следующего понедельника, зато внезапно всех обуяла взаимная любовь, все купаются в блаженстве, находят друг друга гениальными и т. д. Постучим по дереву.

Мы опубликовали в «Тан модерн» прекрасный текст одного американца (или англичанина) по фамилии Стоун, который убедительно доказывает, что в Корее ни одного китайца не было и Макартур не дал там ни одного сражения. Можно даже усомниться, были там вообще американские солдаты или нет, все сводится к фантазму самого Макартура. Райт передал нам свою повесть «Человек, который жил под землей».

Голгофа Стеффи повторилась в Париже: восемнадцатилетний юноша, пригласив свою подружку того же возраста в дансинг, затащил ее в подвал, где четверо его друзей, угрожая девушке ножом, по очереди ее изнасиловали. Она, в отличие от Стеффи, обратилась в полицию, и их задержали.

Немыслимые статьи правых о деле Мак-Джи^{286} в духе: «Хорошо, Америка убила несколько негров, но стыдится этого и мучается угрызениями совести, это не так страшно, а вот Россия кичится своими трудовыми лагерями, и это плохо». Что Вы на это скажете? Отныне вы себе убивайте, сколько душе угодно, только не забудьте угрызаться. Кстати, не думаю, чтобы судьи в Миссури испытывали хоть малейшие укоры совести. Как Вы считаете?