Да, не знаю как, но в Вашу книгу уже втиснулось множество людей. Например, Кёстлер, и я с удовольствием возвращаю ему удары, которые он пытался нанести французским интеллектуалам. Когда я не работаю, сижу на репетициях у Сартра. В качестве звезды приглашен Пьер Брассёр: в «Детях райка» он играл потрясающего актера старой мелодрамы^{283}, роль, к сожалению, в американской версии урезанная. Вот человек, который пришелся бы Вам по душе: знаменитый в двадцать лет (сейчас ему сорок), он вел разгульную жизнь: предельно напичканный наркотиками, он, чтобы не умереть, вынужден был девять раз проводить курс лечения; подобно Харпо, одному из братьев Маркс^{284}, он кидался на всех встречных женщин без разбора, часто влюбляясь и никогда не просыхая. Сегодня, женившись на одной очаровательной женщине, с которой у меня самые теплые дружеские отношения, он бросил наркотики, хотя пьет по-прежнему. Однако когда мы последний раз вместе ужинали, самым пьяным из двух человек (Бост и Брассёр) оказался не тот, от кого этого ожидали. Попытаюсь послать Вам фотографию, где Вы увидите и меня. Кроме него и его жены, я со времени возвращения в Париж не видела больше ни одного веселого и симпатичного лица. От всех мрачных типов стараюсь держаться подальше; бедная Ольга просто тень самой себя. С Безобразной женщиной провела ужасный вечер, во время которого сообщила ей, что текст, над которым она работает уже два года, не стоит и выеденного яйца. Я вынуждена была ей это сказать, потому что какой смысл годами мучиться над тем, что станет предметом лишь насмешек? Несчастная, как она рыдала! Умирающая от рака страшно страдает и ни за что не хочет принимать никаких болеутоляющих наркотиков: хочет якобы сохранить рассудок незамутненным — зачем? Ведь через два месяца ее не станет. Натали утверждает, что ее муж собирается покончить с собой, и это ее печалит только из-за денег, ибо она снова на крючке у парочки гомиков. Возможно, они все вместе приедут в июле в Париж, но я с ними пробуду недолго. Чтобы Морис Шевалье был запрещен в США — это номер! Постыдно.

Знаете, я чуть было не подписала эту петицию за мир, она не исходила от коммунистов, и если я не сделала этого, так только потому, что предвидела, как это может обернуться против возможности нашей встречи. А теперь как раз все к тому и идет! Так что я горжусь своей проницательностью. Будем надеяться, что в сентябре они не будут мне препятствовать. Моя прошлогодняя виза была выдана на два года. Поэтому здесь я просить ничего не буду, а в Чикаго кому я нужна? Если только они не вспомнят о моих контрабандных восьми долларах^{285}.

Кончилась солнечная пора, снова дождь и холод, а мне наплевать: на сердце — счастье. Вы иногда смеялись надо мной, над прекрасным свойством моего характера, которому и пустяка достаточно для счастья: так вот сейчас это свойство проявляется в полной мере. Я счастлива уже оттого, что увижу Вас в сентябре, и не требую ничего другого. Даже Ваши чувства меня не беспокоят в любом случае лодкой управлять Вы будете, будете готовить для меня бифштексы с капелькой виски — вот Вам и счастье.

Нет, нет, кекс вовсе не зачерствел, коньяком его сбрызгивать не пришлось! Единственный его недостаток в том, что с ним давно покончили; как сказал один маленький мальчик, «фруктовому кексу конец». Зато каждое утро вспоминать о Вас меня заставляет чай, не очень-то скромно с Вашей стороны. Вы уже внедрились настолько всюду, что я к этому привыкла, мне все равно. Хранить Вас в моем сердце для меня по-прежнему сладостно.

                            Ваша Симона

Милое животное. Вот Вам собранный мною букетик лжи. Спасибо за Ваш; надеюсь, Вы для меня засолили кусочек мяса Стива, хотя я не большая любительница детей, но надо же мне будет чем-то питаться в сентябре. Согласна на указанное Вами время, раз оно Вам удобно. Только экономьте солнце, не растратьте все за лето.

Да, поистине Сартру приходится биться со спрутом, и победа в основном на стороне спрута; чем кончится битва, не знает никто. Он поручил мне сказать Вам следующее: никогда не пишите пьес, от них лезешь на стену. От его собственной четырехчасовой пьесы все — актеры, режиссер, директриса — погружены в транс. Требуют только одного — чтобы он сокращал, сокращал и сокращал, ни о чем другом говорить не могут. Даже Ко заметил на днях: «Думаю, надо бы сократить». Впервые в жизни Сартр потерял голову, он бил кулаком по столу, секретарь побелел, я подумала, что сейчас они пустят в ход кулаки. Ко хлопнул дверью и прислал письмо о полном разрыве отношений: «Пошли Вы к черту!» Два дня потом он слонялся по Сен-Жермен, бледный, полупьяный, дрожа от ярости и отчаяния. Сартр, напротив, от ярости красный, тоже дрожал и сохранял угрожающую сдержанность, а все друзья — Бост, малышка Кассуле — страшно удручены. Затем, встретившись случайно в «Де Маго», Сартр и секретарь упали друг другу в объятия, и после обеда Сартр уже снова терроризировал возмущенных деятелей театра. Шутки в сторону, он нашел отличный выход: хладнокровно добавил к нескольким ролям текста еще на пятнадцать минут, что чрезвычайно улучшило пьесу. И сразу же все затихли, опасаясь, как бы он не прибавил еще полчаса. Он совершенно выбился из колеи, и до такой степени, что впервые в жизни ему кажется, что он потерял способность сказать жесткое «да». Ставит пьесу Жуве, он зануда, но кое-что понимает в режиссерском деле. Оказалось, что Брассер не только наркоман, а сексуальный маньяк. Во время ужина он, вперив пристальный взгляд в какую-нибудь хорошенькую девушку, одной рукой ест, а другой манипулирует под столом. В театре все актрисы его боятся, он набрасывается и щиплет все, что хоть сколько-нибудь напоминает женщину. Ко мне он питает дружеские чувства, потому что я пью виски и кажусь ему забавной. На днях в отсутствие своей жены он, доверительно подмигивая, сообщил секретарю (дословно): «Мне очень нравится Кастор. С удовольствием бы ее трахнул. Вы не могли бы мне это устроить?» Не осмелившись мне это передать, секретарь все рассказал Сартру. Горжусь, что смогла настолько смутить его, чтобы он прямо мне не брякнул: «Трахнемся, детка?» Разумеется, Вы не узнаете, что я ему в таком случае отвечу.

Дорогой мой, пришлите, пожалуйста, Вашу книгу о Чикаго. В «Тан модерн» нам нечего предложить читателям. Сартр требует ее для своей коллекции, а я для удовольствия.

Озлобленная неудачей, Ольга ненавидит весь мир, и даже моего терпения — ангельского, как Вам известно, — едва хватает, чтобы ее выдержать. В конце одного длинного скучного вечера она заявила, что с нее хватит, и ушла, потом написала мне коротенькую записочку, где сначала пропела мне оду, которая затем плавно перешла в обвинительную речь. У меня, мол, на лице такая скука, когда я с ней встречаюсь, что нет смысла больше видеться. Я бы, конечно, предпочла посидеть дома или сходить в кино, но Ольга так нуждается в друзьях, что я не могу ее бросить, я даже не могу на нее сердиться. И потом, что же мне делать со своим лицом, когда она доводит меня до ручки?

Что до Боста, то он хранит терпение в своем героическом сердце, ибо, в конечном итоге, от него не требуется немедленного проявления героизма и смерти во благо США. Мне же упрочение мира представляется невиданной удачей. Когда мы с Бостом были в «Липпери», рядом с нами уселся седой американец и целый час безостановочно лакал виски и разглядывал меня. Затем он поздоровался и произнес: «Мне очень понравилось, как Вы написали о Чикаго в „Америке изо дня в день“. Кто же Вас сопровождал? Не звали ли его, часом, Осквит? — Нет, его звали Олгрен. — А! Тот, который написал несколько отличных книжек!» Бост был шокирован, так как, вместо «Вас сопровождал» ему послышалось «Вас ублажал». В гневе он начал требовать у меня отчета: почему, мол, Вы не приезжаете в Париж, это не так уж далеко от Чикаго, а деньги у Вас есть, Францию Вы любите и здесь Вас ждут друзья? Глупо, по его мнению, и он все больше и больше расходился… Честно говоря, я и не знала, как Вас защитить: столь очевидной была Ваша вина.