В пасхальные дни Сен-Тропез наводнен людьми, в ресторане не осталось ни одного свободного столика.

Работа без конца. А у Вас? Спасибо за ромовые бабы, милый, хотя я их еще не попробовала. Все еще ошеломлена перспективой встречи с Вами, всерьез берусь за изучение кулинарного дела, и привезу с собой дюжину бутылок коньяка для оживления блюд.

До свидания, дорогой. От всего своего ничтожного сердца обнимаю Вас.

                            Ваша Симона.

Макартуру^{280} скажите, чтобы до ноября утихомирился.

Мой нежный друг. Как мило с Вашей стороны так быстро ответить и устроить мой приезд в сентябре. Спасибо, дорогой мой. Окончательное решение таково: буду благоразумна в той же степени, в какой Вы красивы, прилежна — как Вы элегантны; что до моих кулинарных способностей, такой кухарки Вы и не видели. При воспоминании об озере, о серых белочках, даже о бедном Крисе, ощущаю приятный и легкий толчок в сердце. Сад, должно быть, нуждается в самом тщательном осмотре.

У Сартра голова вот-вот лопнет, потому что уже несколько месяцев он по десять часов в день работает над пьесой, которую должны начать репетировать с 15 апреля. Уже сейчас спектакль должен продолжаться не меньше восьми часов, а написано лишь две трети текста! Директриса, режиссер, актеры — все бьются в конвульсиях при мысли, что репетиции должны начаться в следующий понедельник, 1 июня надо выходить на публику, а пьеса еще не написана. И только Сартр сохраняет спокойствие и все удлиняет свое произведение. Плюс ко всему, надо же случиться, чтобы этот старый клоун Кокто вдруг вообразил, что Сартр вступает с ним в соперничество, и ну звонить, слать телеграммы — полный бред! Сартр вынужден был ехать с ним обедать за 100 километров от Парижа, чтобы выслушивать его стенания. Разумеется, в их замыслах нет ничего общего, хотя в обоих случаях действие происходит в XVI веке, но ведь и в XVI веке места хватит всем, как и в XX, не так ли?

В «Опера» еще одна большая статья про «Утро не настанет». Автор не смог перенести насилия над Стеффи, от этой сцены у него изжога. Но потом его словно озарило, и он все понял: речь идет о жуткой иллюстрации ко «Второму полу», оттого я и влюбилась в этот роман! Я просто рот разинула от удивления, как, думаю, и Вы. Приветствую переделку Вашей статьи о Чикаго в книгу; можно ли получить ее для «Т.М.»?

Только что узнала по радио, что Макартура поперли. Ваших рук дело? Отлично. Вот уж он, наверное, бесится от злобы, грязная крыса. Может, и не начнется война так скоро, раз хоть какой-то здравый смысл сохранился в бедных головках бедненьких глупеньких дикарей-американцев. Поздравляю.

Здесь после разгула стихии сами себе надоевшие ветер и дождь уступили место хорошей, теплой погоде. Лазурный берег без туристов впечатляет! Если когда-нибудь Вы снова окажетесь во Франции, я куплю машину и повезу Вас в этот восхитительный маленький порт. Ваши последние письма привели меня в состояние блаженства. Завидую Вам, как только представлю, с какой очаровательной, симпатичной особой предстоит Вам провести начало будущей осени. И сия очаровательная особа целует Вас с любовью, с любовью, с любовью.

                            Ваша Симона

Мой ласковый, самый ласковый из всех монстров. Как радостно было получить ожидавший моего возвращения толстый пакет, наполненный дружескими чувствами и всякого рода монстрами, включая фотографии моего личного-чудовищно-симпатичного-чудища. Там, где Вы сидите в большой комнате на диване, у Вас вид опасного безумца, которого только что извлекли из его одиночной палаты по случаю визита врача. Все снимки мне понравились, тем более что я прекрасно помню, когда и при каких обстоятельствах они были сделаны! А что, в самом деле, невозможно получить те, что снял Элрой на Вабансии и где я выгляжу несравненно лучше, чем на этих? Фруктовые кексы, ароматный чай, косметика! Сартр и Бост важничают со своими сигарами. А про ромовые бабы я просто молчу! Это скорее пасхальный подарок, чем рождественский, мой милый, да какая разница! Вы тоже получите в сентябре подарок — самого красивого монстра Франции и даже всей Евразии.

Ночь ехала в спальном вагоне, где спала сном праведника. Жаль было уезжать от голубых и солнечных дней. Но и Париж в эти первые весенние дни недурен. Здесь даже голлистские, самые что ни на есть проамериканские газеты выражают удовлетворение по случаю отставки Макартура. Возможно, нам и не придется умирать за Америку, во всяком случае, в ближайшие годы, и это радует. Секретарь и Бост, встречавшие нас на вокзале, как будто в отличной форме, хотя неприятности у Боста продолжаются. Ольга знает, что больше играть в театре ей не придется. Она старательно принялась за английские переводы, смирилась с ситуацией, но душа ее мертва, ибо разве можно сравнить театр и переводы! И потом, для нее страшная драма, если у Боста случается на стороне любовная интрижка и он проводит хотя бы полночи вне дома. Всякий раз она ее буквально носом чует (поразительная интуиция!), и тогда — берегись, бедный Бост! И хотя он никогда вслух об этом не говорит, ему приходится нелегко.

Милый, я продолжаю уже в среду. Всем им слишком полюбился фруктовый кекс. Но, увы, все пришли к единодушному мнению, что Вы не лучший в мире фотограф. И все сошлись в том, что на диване Вы выглядите как безумный. Бедная Ольга, постоянно на взводе, становится слишком трудна в обращении. Бост этим сыт по самое горло. Сципион и его дама расплевались окончательно. Сартр гнется под бременем своей пьесы: тридцать актеров, шестьдесят ролей, время действия — больше четырех часов. Мы, Бост, Сартр и я, ужинали в «Бальзаре», когда, словно призрак, туда проскользнул Райт. «Эллен ищет дом, чтобы там провести каникулы, — сказал он, и потом вдруг: Меня уверяют, что Олгрен в Париже». Я отрицала. Он: «Я только что прочел „Человека с золотой рукой“. Фантастика!» — и засмеялся принужденно, как будто это его удивило. На это Бост и я (Сартр по-английски не читает) сдержанно уточняем: «Действительно хорошо, или нет?» Снова принужденный смешок: «Фантастика!» Поскольку по-французски он говорит очень скверно, неизвестно, в каком же смысле употребил он это слово.

Критики считают, что последняя книга Кёстлера^{281} дурно пахнет, он чрезмерно злословит по поводу французских писателей, которые не выступили со всей решительностью против коммунизма— из лени, по глупости, по трусости. Сам же Кёстлер отлично об этом осведомлен. Если без лишних хлопот Вы можете достать эту книжку, мне бы хотелось ее получить, да это не срочно.

И в голубом, солнечном, чудесном Париже, и в моем симпатичном притончике на Бюшри я чувствую себя такой счастливой, как давно уже не чувствовала. Только бы эти чучела не запретили мне въезд в США, чего в настоящий момент вполне можно опасаться. Достаточно малейшего подозрения в марксизме, даже антисталинского толка, и Вы уже под запретом. Если хоть раз Вам случалось критиковать американскую политику, — тот же результат. Так, один мой приятель, автор прекрасного исследования об американских рабочих, имея жену и детей в США, не может к ним приехать. Но что они могут конкретно иметь против меня?

До свидания, нежное мое чудовище, увидите, что я буду самым ласковым монстром во всей Индиане и Иллинойсе. Целую Вас от всего неизменного к Вам сердца

                            Вашей Симоны

Ласковое мое чудовище. В ответ на мое письмо получила целых два Ваших. Вы, оказывается, еще ласковей меня. Не сомневайтесь, Ваша история с арахисовым маслом меня живо интересует. Сартр дал следующее объяснение относительно осьминога и скрипки: дело все в том, что осьминог не может играть на скрипке с обратной ее стороны^{282}. Спросите, пожалуйста, у этих людей, как разыскать на Форрест-авеню молодого аборигена, не совсем дурака, и посмотрим, как они выкрутятся. Дело с Макартуром меня интригует. Выходит, в то время как такое множество людей его поддерживает, демократы выступают против него? Тут что-то до меня не доходит. Не написала Вам раньше, потому что долг мой в первой половине дня состоит в том, чтобы писать Вашу книгу и в результате в конце дня писать что-либо мне глубоко отвратительно. Я приняла единственно возможное решение — использовать середину дня.