Жду Ваших писем; нежно Вас целую, незабываемая моя, великая и потерянная любовь.

                            Ваша Симона

О, звероподобный зверь мой. Только успела отправить мою заснеженную почту, как мне передали Ваше длинное письменное письмо, такое славное и прямо-таки набитое газетными вырезками. Благодарю, благодарю. Что же такого смогли Вы поведать Роберту Лаури о любви? Обладаете ли Вы хотя бы малейшим пониманием смысла этого слова, как это подобает человекообразному человеку? И что обо всем этом знает он? Чрезвычайно любезно с Вашей стороны держать на Вабансии спальное место на тот случай, если я вернусь еще раз. Думаете, это может произойти? Это зависит в такой же степени от Вас, как от Трумэна и Сталина. Старик Жид умер. Пресса пишет об этом недостойно, хотя и признает, что он был значительной фигурой. Умереть в 81 год, спокойно, в кругу друзей — вот действительно нормальная смерть. Было два католика, ненавидевшие Жида: романист Мориак и поэт Клодель. Малышка Кассуле замечательно их разыграла: на следующий день после смерти Жида она отправила Мориаку телеграмму: АДА НЕТ. МОЖЕТЕ ВЕСЕЛИТЬСЯ. ПРЕДУПРЕДИТЕ КЛОДЕЛЯ. Подпись: АНДРЕ ЖИД. Мориак был вне себя (а кто послал, не знает).

Завтра, после двухнедельных каникул, собираюсь вновь приняться за работу. Колено мое в порядке. Бост, тоже повредивший коленку, также излечился, и мы вдоволь с ним накатались по снежным склонам под ослепительным солнцем. В воскресенье наш очаровательный курорт превратился в большую ярмарку, по всему побережью разъезжали сотни машин и автобусов, тысячи людей кувыркались на склонах, где обычно нас было не больше двадцати, все друг друга сшибали. За один только день — пять сломанных ног и неизвестно в точности, сколько растянутых лодыжек и вывихнутых колен. При несчастных случаях пострадавших мгновенно спускают вниз на санях, поскольку в самом поселке врачей нет и ближайший доктор находится в пяти милях отсюда. Вас бы это возмутило так же, как и то, что на французских пляжах людям свободно позволяют тонуть.

Со вчерашнего дня мы, разумеется вместе с Бостом, спустились на побережье, где более чем прохладно, в прелестный порт Сен-Тропез. Рассчитываю пробыть здесь целый месяц. В помещении холодно, зато вид восхитительный. Летом, когда сюда наезжают обитатели Сен-Жермен-де-Пре, это модное и шикарное место, но в это время года оно пустует и похоже на любую средиземноморскую деревушку.

Я прочла биографию Мелвилла, какой потрясающий человек! Мне он очень нравится. Известно ли Вам, что сто лет назад, будучи в Риме, он останавливался в нашей «Минерве»? И еще прочла отличную американскую книжку о Джойсе. Вам не случалось заглядывать в «Поминки по Финнегану»?

Париж в этом году пышно празднует свои две тысячи лет; Чикаго ведь чуть моложе, правда? Самый красивый дом в Сен-Тропезе принадлежит старой чикагской семье Маккормиков; каждый год они обновляют в нем обстановку, и это всегда старинная провансальская мебель.

Полиция задержала кучу бабушек, кормивших своих внуков отравленными пирожными, и кучу молодых людей — за убийство родителей. Таков новый французский стиль. Мы теперь меньше боимся войны, но, по мнению Вашингтона, оптимизм этот — следствие опасной беспечности, и надо бы опасаться еще больше. Так нет же, надоело жить в страхе.

Письма нет. Предполагаю, что, на сей раз, Вы наклеили слишком много марок, и оно ушло в Германию или Италию. Очень жаль, немного почты в этом банальном покое не повредило бы, особенно с моей любимой Форрест-авеню, хотя в определенный период любимой была Вабансия.

Бост возвратился в Париж. Ольга решила бросить театр, что, как он пишет, печалит ее, а рикошетом — и его. Сципион и его дама прилежно ссорятся, мирятся, расстаются, воссоединяются, и она пьет все больше и больше. Кено только что принят в Гонкуровскую Академию, история странная и скорее обескураживающая, поскольку всем известно, что Академия представляет собой мафию конформистов и не имеет никакого серьезного значения. Камю, Сартр, я сама всегда отказывались туда войти.

Сартр уже не знает, какой именно зуб у него болит.

Никакого письма целую неделю. Ждала, ждала, больше ждать не стану, пошлю сама. Появилось солнце, погода стоит хорошая. Работаю страшно много. Эта книга — роман о французах в период с 1945 по 1948 год. Я пытаюсь воскресить в памяти то счастливое чувство возрождения, которое все мы пережили в конце войны, когда многое казалось возможным и осуществимым, и последовавшее вслед за тем постепенное разочарование. Будет большая книга со многими персонажами. В центре — наша с Вами история, о которой я пытаюсь рассказать: 1) потому что эта любовь из Парижа в Чикаго представляется мне типичной для нашего времени, времени, когда авиация сближает города земли, одновременно сохраняя их отдаленность и т. п. 2) и, главным образом, потому что мне доставляют удовольствие письменные воспоминания. Именно об этой истории я сейчас и пишу, она будет короткой, и хочется написать хорошо. Работаю очень тщательно, что, с моей стороны, не слишком-то умно, ибо память у меня слишком хорошая, и стоит мне что-то вспомнить, как оно тут же приобретает реальность. И вгоняет меня в тоску. Такую глубокую, что даже писать Вам мне трудно. Слишком много во мне нерастраченной любви. А Вы в моих воспоминаниях такой славный.

Тем лучше, если черное пятно навсегда отметит Ваше бедное девственное сердечко. Больное колено или лодыжку можно полечить массажем, но только не разбитое сердце; предвижу, что мое так и останется искалеченным и не сможет больше мне служить. Слишком много в нем доброты по отношению к Вам, грубое Вы животное. Оно навсегда останется Вашим, как и я,

                            Ваша Симона

Нельсон, дорогой Вы мой. Какое облегчение и какое счастье, что вчера после столь долгого молчания я получила от Вас известия вместе с фотографиями. Смешные эти Ваши фотографии с гадкими свинскими глазками, свинтус Вы мерзкий.

Ладно, раз уж так вежливо побуждаете меня приехать, было бы невежливо Вам отказать. И, само собой разумеется, что я должна лично полюбоваться цветами радуги на Вабансии и красотами Форрест-авеню. На самом деле, для меня было потрясением представить себе, что скоро я с Вами увижусь. Первый раз за долгое время чувствую себя счастливой. Обязуюсь быть в нынешнем году приличной гостьей, которая больше двух раз надень не плачет, больше двух раз в неделю не кричит, больше одного раза в месяц не кусается.

Проблема только в одном: если потребуется, я смогу сделать так, чтобы приехать в сентябре, но если для Аманды это не имеет слишком большого значения, не могла бы она согласиться на август — начало сентября, потому что для меня гораздо, гораздо удобнее был бы конец сентября и октябрь. Если нет, я найду способ приехать раньше, в конце августа, например, и остаться до приезда Аманды. Найдите оптимальное решение для всех. В любом случае, знать, что я Вас увижу, мне необычайно важно.

О женщине, которая сфотографирована в газете рядом с Сартром, я Вам много рассказывала и писала. Это грандиозная потаскуха, она жила в гареме султана в Марракеше — помните, мы были в его огромном дворце, — потом вышла замуж за богатейшего генерала. Любовников своих считала на сотни, была киноактрисой и певицей, пока ей не помешала болезнь горла. Спала с немецкими офицерами, в результате чего после Освобождения ей частично выбрили голову, затем вышла замуж за еврея, активиста антифашистского движения, что ее реабилитировало и вернуло в ряды респектабельных дам, у которых миллионы. Она владеет театром, где играют пьесы Сартра. Я Вам уже говорила, что она — воплощение непристойности. Однажды при мне, Сартре и Босте она выдала: «О, потрясающе, сегодня утром мой муж трахнул меня в задницу! Лихо, а?» И муж отвечал: «Лихо, но тебе не следовало говорить об этом при слугах, ты их смутила». На прошлой неделе она пригласила Сартра и меня в свою ужасающую огромную виллу, но разговаривать не могла, так как снова болело горло, и эта вынужденная немота приводила ее в ярость, что я вполне могу понять.