Маккой подвергся в клубе мордобою, который устроил писатель по имени Кессель. Он русского происхождения, такая же вонючка, как сам Маккой, и я подумала, что Вас это известие порадует. Нас с Сартром пригласили в Израиль, но я в этом году не поеду. Пьеса задержит его в Париже до июня, а в Израиле в это время самая страшная жара. Может быть, поедем в Бразилию, где в июне и даже в июле совсем не жарко. В настоящее время мне ничего не хотелось бы организовывать. Хитрющая она, эта Ваша Бетти. Она начинает мне очень нравиться. На мой взгляд, она гораздо лучше знает, «что такое литература». Дайте ей почитать «Чужую кровь» и особенно «О морали двусмысленного».

Выставка моей сестры открывается через два дня, безрадостная для меня перспектива, так как я буду вынуждена любезничать с уймой людей, которых обычно тщательно избегаю. Будем, по крайней мере, надеяться на успех. Разгневанный Бост отправился на линию Мажино — репортаж для «Меркьюри». Зато Прекрасная певица привозит из Бразилии на три миллиона мехов, драгоценностей, платьев, кучу золота плюс любовника-миллионера, который хочет на ней жениться. В своих «лекциях» она утверждала, что «можно быть экзистенциалистом и при этом мыться в ванной несколько раз в неделю». Что еще? Бост приезжал к нам в Ля Пуэз, Старая дама испытывает к нему слабость. Мы ели страсбургский пирог, пили шампанское, к величайшему раздражению старого-господина-которого-никто-никогда-не-замечает.

Правда ли, что Чикаго угрожает радиоактивное облако, а также снег, загрязненный в результате испытаний атомного оружия в Неваде? Со дня на день Вы, значит, можете упасть замертво. Слышала, каких-то негров подвергли суду Линча за изнасилование белых женщин, что немыслимое число пассажиров вы уничтожили в железнодорожной катастрофе под Нью-Йорком, что на улице замерзла молодая негритянка. Ну и страна у вас! В Ля Пуэзе я вспоминала на досуге об озере, о виски, о потерянном в песке ключе, о множестве других событий, и сердце сжалось от тоски. Еще одна причина, мешавшая мне писать.

Получила печальное письмо от Натали, простое, милое, но печальное. У нее, у бедной, в лучшую сторону ничего не меняется. Если она приедет летом в Париж, надо будет побыть немного с ней, хотя она, естественно, и думать забыла, что обещала вернуть мне занятые деньги.

Вашему письму повезло, ибо два других, которые мне переслали, до адресата не дошли. Ваше же, толстое и симпатичное, ожидало меня здесь. Продолжайте писать. До свидания, чудовище мое, помнится, что Вы любили меня когда-то.

                            Ваша Симона

Милый. Опять одно из этих маленьких голубеньких писем, однако большего я и не заслуживаю, поскольку давно не писала сама. Я обратила внимание, что Вы пользуетесь новой пишущей машинкой. Жду истории ее появления. Бедная Бетти! Такая лукавая, и знает, что такое литература, раз ей понравилась «Гостья». Мне очень жаль, что она свихнулась до такой степени. У Вас совершенно замечательные друзья, дорогой мой, а французская поговорка гласит: «Скажи, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты». Последнее точно уж имеет к Вам самое прямое отношение. Что у Вас с фильмом? Виан, которого я встретила несколько дней назад, перевел уже тридцать страниц — адский труд, но ему кажется, что он ухватил Ваш стиль и сможет делать по десять страниц в день, так что кончит в апреле. Будем надеяться.

Выставка моей сестры в определенном смысле имела большой успех: за один вечер галерею, размером не больше, чем большая комната на Форрест-авеню, посетило больше тысячи человек. Из любви ко мне мой адвокат пригласила на вернисаж весь светский Париж. Когда я вижу эту пятидесятилетнюю, довольно уродливую, при этом благопристойную и пресную даму, я чувствую себя такой старой, благопристойной и пресной, что не могу понять, по какой же причине она так ко мне привязана. Однако «факт налицо», как любит говорить наша безумица. Я поблагодарила ее за то, что она пригласила столько людей, на что она, взглянув на меня в упор, спросила строго и холодно: «Разве Вы не просили меня это сделать?» — «Да, конечно, а если бы я попросила луну, например?» И снова она, строго и холодно: «Я бы все сделала, чтобы Вы ее имели». Ну, что Вы на это скажете? В итоге три часа подряд я пожимала руки совершенно незнакомым и скучным людям. Бедный Сартр тоже поболтался там с четверть часа, и все тотчас бросились на него с вопросом: «Как ваши зубы?» Он жутко злился. Фотограф снял Сартра, сестру и меня на фоне марокканского пейзажа, на следующий день фотография была опубликована в ежедневной вечерней газете. Я выгляжу на ней так ужасно, что не рискую послать ее Вам, особенно учитывая то выражение отвращения на моем лице, с которым я взираю на картину: сразу ясно, что я о ней думаю. Сестра моя была удостоена нескольких вежливых статей и вполне довольная отправилась обратно в Милан. В результате продать удалось одну-единственную картину, а все удовольствие стоило безумных денег (200 000 франков, то есть примерно 600 долларов), а так как деньги мои, им на это наплевать. Теперь же, если попытаться понять суть проблемы, надо ответить на вопрос: заслуживают ли вообще эти картины какого-либо интереса? Ответ — отрицательный, хотя в сравнении с тем, что она рисовала два года назад, они много лучше, их вполне можно купить, и они могут иметь неплохую прессу во всяком случае, они не хуже, чем многие картины известных современных художников. Она получила массу комплиментов, которым была несказанно рада. Муж ее, явившийся по столь торжественному случаю, еще некоторое время пробыл в Париже, но я его видела лишь один раз, прежде чем они отбыли. Так или иначе, сама я вместе с Сартром и Бостом уезжаю завтра, и счастлива. Вместо холода, сырости и ужасной погоды в Париже у меня будет солнце и снег. Спускаясь с горных вершин, буду с нежностью думать о Вас и желать всей душой, чтобы Вы были рядом. Пожалуйста, посылайте Ваши глупости до конца этого месяца в Орон, Приморские Альпы, а потом — в Сен-Тропез, Вар. Сартр от зубной боли больше не мучается, только — от пьесы, обещанной к 1 апреля. Работает над ней как сумасшедший. Бост, тоже как сумасшедший, работает над своей книгой об Испании, а я над своим романом, правда, с меньшей долей безумия. Безобразной женщине вырвали 10 зубов, и это единственная случившаяся с ней перемена. Старик Андре Жид тихо угасает: Нобелевская премия, 81 год, может быть, ему и пора уходить. Некоторые уж слишком торопятся его выпроводить, и это отвратительно: у Сартра просили написать про жизнь Жида, его творчество, его смерть! Разумеется, он отказался. «Мух» будут играть до 4 марта, после чего Ольга погружается в пустоту; очень жаль, так как многие все же сумели оценить уровень ее исполнения.

Как птицы и белочки с Форрест-авеню пережили зиму?

До свидания, Нельсон, сердце мое. Расскажите мне о Вас. Вы дороги мне, как никогда, а я, как всегда,

                            Ваша Симона

Дорогой мой. Уже давно мне ничего о Вас неизвестно. Думаю, что консьержка переправила почту на Лазурный берег, где я буду только через неделю. Здесь я погружена в снега, очень высоко в горах, так высоко, что у меня авторучка подтекает, как в самолете. Солнце, красота. Расположившись на просторной террасе, греюсь на солнышке, как в июле в нашем садике, одета, правда, чуть теплее, чем тогда. Стола нет, но мне лень подниматься с шезлонга, поэтому выкручивайтесь сами, чтобы разобрать мой трясущийся почерк.

Во вторник вечером я уехала из серого, печального, утомительного Парижа вместе с Сартром, который мечтал лишь о том, чтобы спокойно поработать, и Бостом, который, в свою очередь, и также страстно, как я, мечтал покататься на лыжах. Из Ниццы автобус довез нас в самое сердце гор — нелегкое предприятие, так как в этом году зима во Франции суровая: снегопады без конца, снежные лавины… Дорога только что была погребена под обвалом, и автобус проехать не мог. Нам пришлось целый километр пробираться пешком, неся на себе багаж через обломки скал, подниматься, спускаться, чтобы добраться до другого ожидавшего нас автобуса. Онто и довез нас к месту назначения уже ближе к ночи. Какой глубокий, девственный снег! Встаем в 8 часов. В 9 с лыжами на плече я поднимаюсь на фуникулере на страшную высоту. Отсюда спускаюсь вниз на лыжах, и снова тот же путь. Читаю дурацкие книжки, ужинаю, ложусь спать. Сартр прикован к своему столу, Бост карабкается на гору вместе со мной, но спускается гораздо быстрее, чем я, потому что мне страшно, я скольжу медленно, часто останавливаюсь. Несмотря на все предосторожности, вчера все же поранила себе колено и посажена под арест у камина. Завтра продолжу это безумное и чарующее развлечение, которое обожаю. Каждый раз ведь спускаешься по-разному, зависит от лыжни, от снега, каждый день разного, да и сам ты меняешься изо дня в день. Представляю Вашу ненависть ко всему этому, Ваше зеленое от страха лицо на этих вершинах, бедненький Вы мой! Должна сказать, что многие ломают себе ноги, здесь это очень принято. В воскресенье с 4-х часов утра ездили по ледяным дорогам Лазурного берега, проехав примерно 200 миль в окружности, до захода солнца катались на лыжах, потом возвратились. Аборигены (парикмахер, торговцы, фотограф) катаются целый день и совершенно не работают. Все веселы, очаровательны, как умеют быть только обитатели французских гор. Один прекрасный молодой человек лечил мое колено, не взяв за это ни гроша. Кстати, здесь уйма молодых красавцев, с кожей цвета меди, волосами цвета солнца и голубыми глазами, но я даже не пытаюсь с ними заговаривать, ибо сердце мое и плоть окаменели, и думаю, что навсегда. Почти каждую ночь кошмарные сны мои связаны с Вами. Вы не появляетесь, возникают всё какие-то другие люди, странные вещи, и всякий раз присутствует ужасное чувство непоправимой, неизмеримой утраты, которое преобразуется в отчаяние, тоску, после чего немедленно следует пробуждение, и я знаю, что для меня все кончено.