Кроме всего прочего, в начале февраля приезжает моя сестра по случаю открытия своей выставки. Несмотря на бездарность ее работ, я решила ей помочь, хотя она не слишком меня интересует. Для начала надо с ней увидеться, что для меня также тягостно, как для Вас выносить несносного Кристи. Затем мне надо повстречаться с «нужными» людьми, способными оказать ей поддержку, — скука смертельная. Сидя в сером, сыром и холодном Париже, продолжаю прилежно трудиться над Вашей книгой, но сил больше нет. После двух недель у Старой дамы думаю еще неделю вместе с Сартром и Бостом посвятить зимнему спорту, постаравшись при этом не переломать себе ног. Хватит с меня этого города!
Встретила вчера О’Брайана, профессора из Колумбийского университета. Он прилетел на три недели. Путешествие было как будто не слишком обременительным. Знаю, что для Вас оно всегда обременительно, и Вы не полетите в Париж даже при сияющем солнце. Ладно, существо мое, передайте другим существам на Форрест-авеню, что я их люблю. Да, люблю, и сердце мое страдает. И Вас я люблю тоже.
Ваша Симона
211. Ля Пуэз, понедельник, 29 января 1951 г.
Любимый дуралей. Наконец-то я далеко от Парижа и ликую. В последние дни, в полном изнеможении, я. уже не получала никакого удовольствия от общения с людьми. Обедала с Тэми Гулд, и Вы бы вдоволь посмеялись, — смеялась даже она сама! — над этими разговорами о великой любви, об истории Боба с американкой, живущей на Гаити! Представьте себе, что по возвращении в Париж у него была любовная история и с парижанкой — правда, после того как он узнал, что гаитянка параллельно спала с местным политическим деятелем, да еще переписывалась с крупным аргентинским землевладельцем, мечтавшим, чтобы она разделила с ним жизнь на ранчо! Боб ничего об этом Тэми не сообщил, но она разузнала. В страшном гневе на любовницу-предательницу и не слишком сильно влюбленный в парижанку, Боб перед отъездом в Италию поцеловал Тэми и пообещал: «Когда вернусь, буду тебе хорошим мужем». Она же не уверена, хочет ли остаться верной супругой, хотя я держу пари, что да. Я простилась с ней и с Ольгой, которая пребывает во мраке, предвидя конец своей артистической карьеры. Села в поезд. Старая дама оправилась от болезни, отвратительного гриппа, которым сейчас болеет вся Англия и Франция. У нее была высокая температура, и ей надо было лежать в постели, чего она не делала, постоянно двигаясь, а ночью не смыкая глаз, глотая книжки в огромном количестве. Рано утром муж посылает служанку, которая ее будит, так как «больные должны придерживаться режима», состоящего в том, что человека надо разбудить как раз в тот момент, когда он только что заснул. Никто кроме него не имеет права болеть в этом доме, он даже пытался, правда, безуспешно, поднять температуру у себя самого, чтобы сравняться с ней. Старая кухарка тоже болеет и покоится в своей постели. Что касается Сартра, то всю неделю у него страшно болел зуб, и только сейчас боль начинает утихать. А со мной все в порядке. Не одеваюсь, не причесываюсь, не крашусь, целый день пишу или читаю, сплю, как сурок, наслаждаюсь отдыхом и работой. Попалась мне в руки книжка «У подножия вулкана»{277}. Какая гадость, какая, в сущности, претенциозность! Скучно, поверхностно и глупо. «Нагие и мертвые»{278} — так себе. Продолжаю читать превосходную и очень страшную книгу одного англоязычного венгра (Тибора Менде) под названием «Буря в Индии». Вам, любителю Индии, никак нельзя ее пропустить. Познание образа жизни этого народа вызывает потрясение, отчаяние, просто заболеваешь. Начала также замечательную книжку о современном Китае, но она по-французски, и рекомендовать Вам ее бесполезно. Надеюсь, что добрая консьержка перешлет мне Ваше письмо, если вообще ей будет что мне переслать. Безобразная женщина по-прежнему в восторге от Вашего романа, она считает, что сцена в тюрьме пре восходит даже написанное Жене, а Жене она почитает. Я оставила ее в ужасающем состоянии: ей предстоит удалить 13 зубов, которые гнили с военного времени. Дантисту пока что удалось вырвать только один, после чего она почувствовала себя плохо и целый час бредила под действием обезболивающего наркотика. Общий наркоз ей противопоказан из-за сердца. Дантист трепещет при одной мысли, что надо удалять у этой безумной еще двенадцать зубов. Другое жестокое испытание переживает моя несчастная секретарша, больная раком и пригвожденная к больничной койке: у нее выросла борода, усы и волосы по всему лицу, лицо страшно распухло, в легких — метастазы. Жить ей осталось пять-шесть недель, о чем она не догадывается. Эта больница — просто ад, где на соседних койках постоянно и громко умирают старухи.
Какое облегчение — бежать от всего этого ради собственного эгоистического спокойствия. Удачно ли начался для Вас год, стой надлежащей долей спокойствия и скуки, которую Вы предпочитаете? Нежно целую.
Ваша Симона
212. Париж, суббота, 10 февраля 1951 г.
Сердце мое. Вернувшись домой, обнаружила Ваше толстое, засаленное и милое письмо, и стало стыдно, что почти две недели я не писала на Форрест-авеню. Когда живешь в Ля Пуэз, почти нечего сказать! А теперь Ваши многочисленные вопросы взывают к ответам, и я тотчас же примусь за дело, если только сон не сморит меня на середине пути. Хотя на часах всего половина десятого, я чувствую себя глубоко уставшей. Не уверена, что действительно хорошо отдохнула в своей деревне: прикованная к работе, как каторжница, я почти совсем не была на воздухе. Если сегодня до конца не допишу, сделаю это завтра.
Отвечу на Ваши вопросы. Сартр и вырезками из газет, и Вашими суждениями удовлетворен, спасибо. Полностью согласна с Вашими оценками как его творчества, так и произведений Жене. Бедняге Сартру так досталось, что не до шуток. Перед отъездом из Парижа у него всю ночь была ужасная зубная боль; дантист сказал, что ничего страшного и он может ехать. В действительности же, приехав в деревню, он мучился так сильно, что решился поехать к врачу в соседний город, а после этого визита пришлось страдать еще несколько часов, пока боль успокоится. Вернулись вчера, он снова кинулся к дантисту, в 16 часов, когда мне удалось увидеть его на минуту: он тут же меня отправил, потому что опять боль была безумной. Сегодня утром Ко, сам больной, звонил мне трижды, потому что, в неурочное время придя на работу, узнал, что Сартр промучился с 16 часов вчерашнего дня до 9 утра следующего и опять пошел к врачу, а к 10 просто обезумел от боли. «Ему так больно, что он говорить не может, думаю, сейчас начнет кричать». Никто не знает, в чем же дело, почему уже залеченный зуб так сильно болит, подозревали уже бог знает что. Когда я пришла после обеда, он все еще мучился и мрачно ждал нового адского приступа. Не на шутку взволновавшись, я силой потащила его к дантисту, который по телефону казался смертельно напуганным: этот зуб не мог так болеть. Через час возвращается Сартр, весь светится улыбкой: это был другой зуб, соседний, он и мучил его две недели!! Тот зуб, которым никто не занимался, так как все усилия были сосредоточены на первом, давно вылеченном! В конце дня он мог уже работать и играть на пианино, теперь все пойдет хорошо.
Самое ужасное, что он писал пьесу{279}, анонсированную на середину мая; пьеса очень длинная, трудная в работе, а он не дошел пока что даже до середины, стало быть, на счету каждая минута. Теперь наконец допишет.
Ольга играет хорошо, хотя представления, в целом отвратительные, будут через несколько дней прекращены, и ее это удручает. Этого Эрмантье даже в музее Гревена невозможно было бы использовать, он бы разрушил всю магию.
