До свидания, дорогой. Ничего так сильно не хочется, как выпить еще хотя бы раз виски на Форрест-авеню. С любовью, с любовью от

                            Вашей Симоны

Милый. Может быть, не так уж я и глупа в конечном итоге, что из всех мужчин выбрала именно Вас, чтобы отдать свое жалкое сердечко и мешок с костями, каковым являюсь, ибо Вы действительно лучше всех, а письмо Ваше исторгло две слезинки из моих иссохших глаз. Храните Вашу кубышку с золотом, храните хорошенько; надеюсь, раньше, чем через год-два, она мне не понадобится. Положение как будто улучшается, Вы не находите? Если же худшее все же произойдет, обещаю попросить у Вас 100 или 200 долларов, чтобы отчалить в Мексику или Рио, поскольку французские деньги не будут стоить и ломаного гроша. Думаю, что в Бразилии можно будет зарабатывать уроками французского языка, лекциями и т. п., поскольку бразильцы богаты, многие говорят по-французски, хотя сначала, конечно, будет очень тяжело. Говорила об этом с Сартром, который выслушал, правда, без слез, но был глубоко тронут. Он согласился одолжить у Вас 100 долларов и считает Вас настоящим другом. Да, было очень мило с Вашей стороны все это придумать и предложить Вашу кубышку с золотом. Спасибо, сердце мое.

Посылаю еще одну статью про «Утро не настанет», вырезанную из еженедельника правой ориентации, очень влиятельного. Эта ориентация помешала автору полюбить Вашу книгу: он, правда, пишет, что до Достоевского Вам далеко. Знаете, даже Безобразная женщина прямо-таки выросла в моих глазах, потому что бредит Вашим романом. Честно говоря, не знаю, роман ли причина этого энтузиазма, или то, что я нахожу его превосходным? С моей стороны, конечно, предательство дать волю ее восхищению Вашим романом, в то время как узнай она, что произошло когда-то, в старые добрые времена, между мною и Вами, она просто взбеленилась бы от ярости и ревности. Особенный восторг вызывает у нее сцена с парикмахером: когда он на шаг отступает, чтобы полюбоваться черепом клиента, то, по ее словам, подобное проявление поразительной «человечности» выдает большого художника.

Мне вполне понятно Ваше суждение о Жене, и он бы сам его одобрил. Вы верно реагируете на его стиль. Глупо было бы довольствоваться криками о его непристойности, однако и признавать его корректность тоже не годится. Жене желает быть против всего, что мы — вы, я, Сартр, Бост — собою представляем, он — «противник». Это желание — результат его детства, тюрьмы, гомосексуализма, он хочет, чтобы мы восхищались им против своей воли, и достигает редкостного эффекта. Его книгу мы ненавидим и любим в одно и тоже время.

Благодарю за карикатуру на Джакометти, я очень рада его успеху; но перетащить его в США не удастся никогда: он — упрямец.

Философ Арон был большим другом Сартра, равно как и моим, когда нам было по двадцать лет. Мы вместе учились и обожали долгие теоретические дискуссии. Будучи евреем, он пережил войну в Лондоне, и помню, как я была счастлива снова встретиться с ним зимой 44-го: это означало, как тогда казалось, что черная полоса жизни кончается и начинается новая эра. Год он сотрудничал с нами в «Тан модерн», потом мы разругались насмерть, когда Сартр и я выступили против де Голля. С тех пор больше не видимся, он стал голлистом и пользуется любым случаем, чтобы напасть на Сартра. Между тем, все, что он пишет в присланном Вами очерке, безусловно, соответствует истине.

Я в восторге от Вашего длинного письма, особенно после короткого предыдущего. Бедный Вы мой! Как же ловко Вы позволили украсть у себя радио! Мне нравится эта шлюшка, которая пытается научить Вас тому, чему Вы не научитесь никогда.

Итак, мы пережили еще одну тягостную неделю, еще более тягостную, чем предшествующая. Ольга ненавидит Эрмантье, своего режиссера, который вполне этого заслуживает и, ничего не понимая в своей профессии, думает лишь о роли для своей любовницы. Он сделал то, чего ни один режиссер в мире не должен себе позволять, — он отважился на «признания» одному из своих друзей, журналисту, который немедленно напечатал сии обширные «разоблачения» в «Опера». Эрмантье считает Ольгу плохой актрисой, согласился ее занять лишь по требованию Сартра: она без конца болеет, играть не способна и пр. Вы представляете, какое впечатление это произвело на Ольгу! Сартр испепелил Эрмантье, заставил его дать опровержение на радио, заверить, что журналист солгал. Увы, что написано пером, то написано. Вчера наконец состоялась премьера для публики, и Ольга была на голову выше всех. Сегодня вечером прогон для прессы и приглашенных. Будем надеяться, что пройдет так же хорошо. Но сама постановка! Просто стыд: кричащий свет — желтый, красный, зеленый, как в Фоли-Бержер, и что гораздо хуже, к пьесе не имеет вообще никакого отношения. Все сделанное им — декорации, костюмы, — все чудовищно. В костюмах смешаны все исторические времена — Средневековье, греческая античность, XIX век, к этому добавлены танцы и негритянская музыка. Ужас какой-то! Хорошо бы ему досталось от критиков, и только Ольга получила бы положительную оценку. Она, вместо того чтобы растеряться и впасть в депрессию после того как Эрмантье был с нею так отвратителен, нашла в себе силы собраться, достигла состояния крайнего нервного возбуждения и превзошла самое себя. Но как обидно было видеть в последнем акте ее нежное лицо в безумной радуге прожекторов! Ну что ж, в конечном итоге, она скорее довольна, потому что почувствовала сама и услыхала от других, что сыграла отлично. Что было в эпилоге, расскажу потом.

За город уезжаю на неделю позже, чем предполагала, из-за легкого недомогания Старой дамы и из-за приезда моей сестры. До свидания и спасибо за все, мой милый. Целую Вас долгим и любящим поцелуем.

                            Ваша Симона

Мой дуралей. Ваше маленькое голубое письмо — хорошее, только я терпеть не могу эту бумагу, она слишком маленького формата, и пришло оно на Бюшри в открытом конверте; мне нравился густой желтый цвет бумаги. Нельзя ли и впредь писать на такой же, голубчик? То, что Вы пишете о Жене, совершенно справедливо, в глубине души он по-своему очень религиозен, сам признается в своем сокровенном желании «быть святым» и страшно сердится, когда говорят, что святым ему не стать. Нет, Понж не считает себя только «поэтом камешков», но вы-то сами разве написали хоть строчку про гальку? Вот Вам еще две небольшие статьи о Вашем романе: одна вышла в некоммунистическом еженедельнике, другая — в журнале скорее правой ориентации; обе очень хорошие. Вы имеете большой успех, знаете ли. Посылаю Вам только то, что оказалось у меня под рукой, у Галлимара лежит целая куча статей, и позже я пошлю Гийонне их забрать. Борис Виан переводит «Человека с золотой рукой» и явно находит в этом удовольствие; он знаком с чикагцами, которые обещали ему помочь, хотя все это займет довольно много времени.

Прошла еще одна плохая неделя. Для меня будет настоящим облегчением покинуть Париж в следующий вторник. Прогон обернулся катастрофой. По единодушному мнению, режиссер угробил пьесу, большинство критиков также ругает Ольгу. Странно. Все интеллектуалы оценивают ее высоко, считают лучшей, так же думаю и я. Но эти газетчики из парижской компании находят ее некрасивой, критикуют за слишком слабый голос, за странноватую необычность, и она им решительно не нравится, совсем не по душе. Этот Эрмантье сделал одну глупую гадость, написав, что Сартр приказал ему ввести Ольгу в состав исполнителей, многие статьи прошлись по его мелочности и недоброжелательности. Сартра, который плевать хотел на эту старую пьесу, они щадят, с Эрмантье обращаются сурово и достаточно плохо — с Ольгой, которая страшно этим опечалена, так же, как Бост и я, отдавая себе отчет в том, что ей уже не играть больше. Разве что я напишу пьесу специально для нее: ей слишком много лет и она слишком устала, чтобы снова дебютировать.