У Ольги был нервный срыв, когда она узнала о подписании контракта, связанного с «Мухами»: рыдания, крики, короче, поведение самое что ни на есть неправильное из всех вариантов, которые может придумать женщина, однако держу пари, что через несколько дней она возрадуется.

Режиссер фильма «Манон»^{269}, который Вам так нравится и который я презираю, только что женившийся на некоей чаровнице, вернулся из Багии с полными карманами поразительных фотографий. Страна представляется неизмеримо интереснее, чем Гаити. Он провел там семь месяцев, из них два — непосредственно в том месте, где происходит обряд инициации. Там пьют и сомнительные напитки, и свежую кровь цыпленка, приносят в жертву коз и голубей, танцуют, поют, входят в состояние транса, когда в Вас вселяется святой дух. Он показал мне фотографии негритянок с бритыми головами, обмазанными кровью, в перьях, с обнаженными телами, покрытыми кровью, и лицами, искаженными экстазом, — чарующее впечатление. Сам он говорит настолько чарующе, что голова идет кругом и ты готов разделить с этими чернокожими их жизнь. Чтобы переключиться, он хотел сделать фильм по «Второму полу». Идея, на мой взгляд, безумная, и я ее похерила.

Кокто, который снял «Inside Storm» (так ведь это звучит по-английски?)^{270}, — любовник Марэ, красивого актера-гомосексуалиста, — пригласил нас с Сартром пообедать в старом ресторане, где метрдотель не позволил нам даже прикоснуться к бутылке с вином. Два часа кряду Кокто ни на минуту не прекращал говорить, и все — о себе. Он пишет биографию красавца Марэ, рисует его лицо на шейных платках, которые затем продает в элегантные бутики, и т. д. Смертельно скучный, потому что, догадываясь, что ни во Франции, ни в других странах никто больше не проявляет к нему интереса, он ломает комедию, чтобы доказать обратное. Довольно грустно. Рассказал только одну интересную историю — про кошек. Один кинорежиссер, полный идиот, снимает в Париже картину о старухе и ее кошках, числом полсотни, которые подыхают с голоду, и когда хозяйка входит к ним в комнату без еды (по причине бедности), «бросаются на нее, как тигры» (точная цитата из сценария). В результате режиссер потребовал, чтобы они буквально прыгали на нее, как тигры, чего они делать никак не хотели. Тогда он накормил их отравой — наркотиками, которые просто сожгли им нежные части их организма: кошки же все равно прыгать не захотели. Защитники кошек потребовали, чтобы субсидирование фильма было остановлено, ссылаясь на то, что «кошка может страдать лишь слабой формой безумия», а он ничего не хотел знать: раз так написано, они должны бросаться, «как тигры». На два дня он посадил их в закрытые сумки и не давал никакой еды, когда же кошек освободили, они, полудохлые, все в дерьме, прыгали еще хуже, чем прежде. В конце концов на него подали жалобу в Общество защиты животных, но представители Общества не смогли попасть на киностудию. Все это продолжается до сих пор, он продолжает мучить кошек, уже других, а те по-прежнему вовсе не хотят играть тигров. Прискорбно, не так ли?

Я также обедала с Кено. Он бесконечно мил и решительно не похож на японца.

Теперь до свидания, до свидания, до свидания. С упорной любовью, погребальной, и все же не желающей умирать, от

                            Вашей Симоны

Дорогой мой и ласковый. Да, получить Ваше огромное письмо было радостно. Правда, пришло оно с большим опозданием, так как Вы упорно продолжаете наклеивать меньше марок, чем нужно, но все же пришло, и, как Вы говорите, теперь мне будет что почитать несколько дней. Ваши рассказы о Гарольде, Бетти, маленькой шлюшке и Вашей собственной бессмысленной деловитости — очень приятны. Спасибо за вырезки из газет. Да, согласна, в один из ближайших дней принимаюсь за Библию. Сартр оценил все то, что касается его лично. Роман его по-английски назвали «Iron in the Soul», а по-американски «Troubled Sleep». Взамен вот Вам французская статья о Вас, напечатанная в «Комба», в прошлом это газета Камю, а ныне — проамериканская вонючка, хотя их критик, человек честный и совсем не глупый; он посвятил Вам центральную часть еженедельной полосы, отданной литературе. Попытайтесь понять или попросите Нила, чтобы он Вам перевел.

Да, Фолкнер несомненно сочувствует Конфедерации^{271}, его выдают мерзостные статьи в парижских газетах. Я перестала его любить. Он считает себя лишь фермером, а никак не писателем, он будто бы ничего не знает о людях и создает свои фантасмагории, основываясь лишь на собственном воображении. Правая пресса отлично поняла, к какой из сторон он склоняется, и тут же опубликовала наиболее сомнительные отрывки из «Осквернителя праха». Натали прислала мне длинное слезное письмо, первое после моего отъезда из Америки. Ей трудно было заставить себя писать, так как она только что пережила самый ужасный период своей жизни (не считая того, что умер ее любовник^{272}). Вернувшись из Голливуда, она еще две недели прожила с мужем, затем их отношения испортились до такой степени, что она решила уйти. Она сняла жалкую маленькую квартиру, взяла с собой дочь, стыдящуюся, кстати, того, как она с ней обращается. Зарабатывает она 200 долларов в месяц, берет 100 долларов у Ивана, что позволяет ему не платить подоходного налога, и еще алименты на ребенка. В общем, выкручивается. Морально же это полная катастрофа, ибо, когда она бросила Ивана, ее друг-педик испугался, что она поселится у него, и тотчас же с ней порвал. Не в силах оправиться от нанесенной ей таким образом раны, она два чудовищных месяца провела в одиночестве. Потом этот педик снова сблизился с ней, потому что его дружок вывел его из себя: продав всю обстановку, он купил потрясающую новую, задолжал 1000 долларов, а у них и так не было ни гроша. Но были две райские недели: он приходил к Натали каждый день, спал с ней, хотя никто от него этого не требовал, и даже признался, что «она возбуждает его», когда он думает о ней на работе. Ну не милашка ли (словарь Натали)? Однако партнеру эта идиллия надоела, он надавал Сорокиной пощечин и увел от нее этого педика. С тех пор она снова в полном одиночестве. Муж попросил ее не разводиться, ибо не хочет жениться на своей любовнице. Она же его ненавидит и оплакивает своего гомосексуалиста; все это выглядит нечистоплотным, двусмысленным и, конечно, ни в коей мере не соответствующим действительности, поскольку Натали не способна понять в жизни других то, что не касается ее лично, и вообще мало что понимает. В каком-то смысле она все это заслужила — своим эгоизмом, холодным упрямством. Но какая беда! Разумеется, ситуация будет развиваться, и не в лучшую сторону, потому что она совершенно свихнулась. Ясно, что в подобных обстоятельствах, как она пишет, возвращение занятых у меня денег представляется ей ничего не стоящим пустяком; как-нибудь, в другой раз…

У Тэми Гулд положение как будто медленно меняется. Боб уже собрал вещи, чтобы уехать из Франции, как только решит, и в этот критический момент вдруг почувствовал свою ответственность по отношению к семье. Поскольку денег он получил меньше, чем рассчитывал, гаитянку свою он больше содержать не может. Тэми он даже сказал, что собирается с ней порвать, но даст ли все это Тэми ту любовь, в которой она так нуждается? Теперь она видит Боба новыми глазами, открывая в нем эгоиста, эгоцентрика, она больше не любит его, интересуется неким молодым человеком и страстно жаждет приключений. Я посоветовала ей продолжать в том же духе, переспать со своим молодым человеком и послать Боба ко всем чертям.

А теперь, дорогой мой, я со всей серьезностью отвечу на серьезную часть Вашего письма. Во-первых, мне было чрезвычайно приятно узнать, что Вы намерены сделать из меня несчастную женщину на долгие годы, если все пойдет хорошо. Как бы я сама этого хотела! Не хочу, чтобы Вы ушли из моей жизни, если я этому могу помешать, и буду счастлива, если в Вашей жизни для меня останется местечко. Спасибо, что сказали мне об этом, меня охватила какая-то спокойная нежность, чувство, некогда привычное, а потом покинувшее меня. Мне хорошо, оттого что оно вновь ожило в моем сердце, Вы так дороги мне, голубчик.