Но надо и мне Вас поругать! По Вашему мнению, я истерична… Ну так Вы самонадеянны. Когда мы познакомились, Вы согласились преобразовывать эту самонадеянность в якобы мудрость: крокодил в своей тине. Пусть Вам будет уютно в Вашем занесенном снегом маленьком доме, пусть Ваши свихнувшиеся друзья-наркоманы приносят Вам радость. И все же разве это повод, чтобы с таким безмятежным оптимизмом расценивать ситуацию в мире? Возможно, мирная жизнь сохранится еще несколько лет, хотя вовсе не факт. К тому же для Вас жизнь может остаться мирной, а для нас она обернется русской оккупацией. Возможно также, что войны не будет, даже если русские займут Париж. Нам-то от этого не легче. И полагать, что КП немедленно накинется на Сартра и его друзей — вовсе не тщеславный бред. Так считают все наши знакомые, без исключения; коммунисты ненавидят его лютой ненавистью, из всех интеллектуалов для них он — враг номер один. Следовательно, нет никакой истерики ни в том, чтобы предвидеть изгнание, ни в том, чтобы эта возможность внушала страх. Знаете, голубчик, в 39–40 гг. я точно так же, как Вы ко мне, относилась к моей еврейской подруге, считая истерикой ее реакцию на концентрационные лагеря и проблему евреев, а между тем, она была права. Когда опасность не касается тебя лично, твоей собственной шкуры, она кажется нереальной. И я вспоминаю, как ей было одиноко и как она не находила понимания у французов, которые не были евреями. Точно так же сегодняшняя ситуация для нас с Вами выглядит по-разному. Вам легче отрицать перспективу самого страшного ее разрешения (точно также Вы сначала пытались обратить все в шутку, когда я чуть было не утонула^{273}).

Второе. Вы советуете нам приехать в Соединенные Штаты. Мы с Сартром считаем, что там нас посадят в тюрьму. А главное, в глазах французов эмигрировать в США — значит сделать свой политический выбор; между тем, это не наш выбор. Да, как только война окончится, мы вернемся. Да разве можем мы стать людьми, бросившимися в объятия Трумэна, когда Сталин завоевал Францию? Разумеется, мы должны писать, но все же сохранять при этом доверие тех, для кого мы пишем, а искать спасения в США было бы по отношению к ним предательством. Если США — твоя родина, все выглядит совершенно иначе, ты просто остаешься там, перед тобой не стоит проблемы выбора. Если же ты едешь туда, значит, одобряешь то, что там происходит. Это вопрос не гордыни, а честности. Поймите же, что всех левых во Франции, даже либералов, тошнит от нынешней американской политики, как и меня. Богатенькие капиталисты, удирающие на самолете в Нью-Йорк, чтобы спасти свои денежки, вызывают у нас презрение. Выбрать Америку означало бы выбрать капитализм, что кардинально противоречит всему, что мы писали и что провозглашали. Да, конечно, наш выбор мало что значит в масштабах мира, но он имеет значение для нас. Кроме того, в моральные проблемы вплетаются и финансовые. Чем сможем мы в США зарабатывать себе на жизнь? Работать на радио, писать статьи и пр.? Как французы в 40–44 годах, которые вынуждены были кормиться в Бюро пропаганды, чтобы выжить (коренной американец без этого может спокойно обойтись). Тогда это было приемлемо, сегодня — уже нет. Богатая Бразилия, где ценится французская культура, могла бы частично сохранить нейтралитет. Мы подумываем об эмиграции в эту страну.

Мне бы хотелось, чтобы Вы все это понимали, чтобы в серьезных вопросах я не чувствовала себя оторванной от Вас. Поверьте, мы говорили со всеми друзьями, день за днем размышляя об этом без малейшей истерики. В нынешней французской ситуации есть нечто, что трудно понять из США и что не позволяет судить о ней так, как Вы это делаете. Хотела бы я обсудить ее с Вами подробно.

Пожалуйста, ответьте, не торопитесь критиковать, оставьте Ваш тон превосходства, пока хорошенько не представите себе реальное положение вещей.

Вот так, любовь моя, такие дела. Вы сделали мне самый лучший рождественский подарок, отпечатав Ваше огромное письмо. Счастливого Рождества, с Новым годом! Жалкое мое сердечко всецело принадлежит Вам.

                            Ваша Симона

Голубчик Вы мой дорогой. Вы отлично приняли летом все меры предосторожности, чтобы меня не рассердить, ибо мне необходимо быть лучшим из друзей, чтобы делать для Вас то, что я делаю.

Во-первых, целых полчаса я поучала бедного печального Гийонне, подсказывая ему всякие добрые суждения на Ваш счет, чтобы затем он смог повторить их по радио. Во-вторых, мне позвонил секретарь: «С вами говорит не журналист, это агент Олгрена» — и потребовал у меня двадцать строчек для «Опера». В результате я потеряла полдня, чтобы написать о Вас, вместо того чтобы потратить их на совершенствование собственного жалкого текста. «Опера» — это очень популярный еженедельник, и на следующей неделе он опубликует последнюю главу «Утро не настанет» с моим предисловием. Вы довольны? Но это только начало.

На коктейле у Галлимара присутствовал Фолкнер и всех разочаровал, как мне сообщили. Да чего же и ждать от писателя, которого за час знакомят с сотней человек? Хотя бы того, чтобы он не вел себя, как Дилан Томас. Я на этот коктейль не пошла, с меня вполне достаточно одного американского писателя. Этого личного моего американского писателя я благодарю за новогодние поздравления. Сартр тоже очень благодарен и отныне всерьез подумывает о том, чтобы посещать церковь. Вы, разумеется, специально выбрали китайские открытки?

Только что вернулась от бедной моей машинистки, умирающей от рака, ее превращение в мужчину становится все заметней: борода, мужской голос. Даже в моем присутствии она не могла сдержать криков боли, целовала меня, рыдая. Просто кошмар.

В воскресенье состоялся безумный митинг Ричарда Райта. Либеральный франко-американский митинг в защиту мира и свободы во всем мире. Почетным французским гостем был Сартр, американскую сторону представлял некий Луис Фишер. Сартр должен был говорить пять минут и без всяких политических намеков. В огромном зале бывшего английского посольства — лестницы, люстры, натертый паркет без ковров — примерно сорок человек негров и старых суровых негритянок, сгруппировавшихся вокруг круглых столиков. Луис Фишер, некогда коммунист, пятнадцать лет проживший в России, человек с мрачным, глубоко недоброжелательным и растерянным взглядом, характерным для коммунистов-ренегатов, не проронил ни слова и ни разу не улыбнулся, вплоть до того момента, когда встал, чтобы произнести свою речь. Последовала яростная двадцатиминутная филиппика против Советского Союза, после чего предсказание полного поражения США, если Европа ограничится лишь моральной их поддержкой. Поскольку Америка воплощает собой мир и свободу, единственная вещь, которую должен сделать сегодня каждый человек в мире, — это последовать примеру Ганди. Тогда Сартр просто взбесился от ярости: это ведь была политика в чистом виде. Он засунул в карман приготовленную безобидную речь и начал жестко говорить о том, что все зло в сегодняшнем мире проистекает из взаимной ненависти между Соединенными Штатами и Советским Союзом, и никто в наше время не может быть свободным, где бы ни жил. Фишер, в свою очередь, зашелся от злости и на ужасающем ужине после митинга снова запел песню про Америку, жаждущую мира, такую миролюбивую, что она готова скорее бросить атомную бомбу, чем пролить кровь хоть одного из своих солдат. Тут правильно отреагировал Дик. Когда Фишер заявил, что драма России состоит в том, что вас постоянно вынуждают лгать и иначе нельзя выжить, Дик возразил: «Лгать вынуждены все и повсюду». «И кто же, например?» — спросил Фишер. — «Да хотя бы я! Почти всю свою жизнь я лгал, улыбался, соглашался: „Конечно, мсье“, — хотя ни минуты так не думал». Каким же идиотом все же надо быть, чтобы пригласить этого типа! Он тоже собирает вещи, уезжает из Франции.