В прошлую среду я, стало быть, обедала с сестрой и ее мужем, и так как они еще не уезжали, снова обедала с ними в субботу. Сейчас они все еще в Париже, и я снова буду обедать с ними завтра… Вы бы возмутились, узнав, зачем понадобилась им эта тысяча долларов, которую так трудно было собрать и которую они вовсе не собираются отдавать. Оказывается, чтобы купить себе отличную новую машину! У меня машины нет, нет ее и у Сартра. Почему они должны покупать машину, если у них на это нет средств? Они с гордостью продемонстрировали мне свою покупку, ввергнув меня в неистовую злобу. Потом этот тип, круглый дурак, передал мне для «Тан модерн» какую-то дрянную статейку; она и яйца выеденного не стоила, о чем я ему сообщила, жутко этим его обозлив. Тогда он пошел к Сартру, и тот сделал то же заключение о выеденном яйце и тоже вызвал ярость. И все же он вынужден был признать, что его писулька ничего не стоит. Со своей стороны, несчастная моя сестра получила серьезную взбучку. Сразу по приезде она сунулась в три-четыре галереи со своими картинами: никто не заинтересовался. В пятой одна сердобольная женщина ей сказала: «Бедняжка, Ваши картины не стоят выеденного яйца! Не упорствуйте, художника из Вас никогда не получится. Взгляните на другие картины, замечаете разницу?» И она показала ей произведения, выставленные в ее галерее, сравнивая их с картинами бедняги сестры: «Видите? Вот это — живопись, а это — дерьмо». Сестра разрыдалась, она умирала от стыда. А женщина любезно продолжала: «Плакать не надо, просто не пытайтесь больше писать». В конце концов одна галерея согласилась взять полотна, хозяин уверил сестру, что талант у нее есть, — какое облегчение. К несчастью, эта галерея как будто вот-вот разорится и может закрыться до конца года. И тут не повезло. С нетерпением жду их отъезда в Милан.

Кстати, как это может быть, чтобы жена Вашего зятя не была бы в то же время Вашей сестрой? Я не поняла.

Хотите новости о Мулуджи? Все лето он пел на Лазурном берегу, в клубе у Бориса Виана. По общему мнению, поет он хорошо, вот только поссорился с Борисом и хлопнул дверью. Его заменила певица, которая публике не понравилась, и клуб закрылся. Теперь Мулуджи поет в одном погребке на Сен-Жермен, и, как мне сказали, поет лучше, чем когда бы то ни было. Пойду послушать его, как только смогу подняться с моего мерзкого ложа. Что касается Тулузы, то у нее лето было тяжелое. Да, она излечилась от алкоголизма, но ей от этого не легче. Если прежде ее можно было считать скорее фригидной, то теперь, с возрастом, ее, по-видимому, охватила сексуальная горячка. Во время визита Сартра она отослала свою верную рабыню, осталась в полном одиночестве, расхаживала по комнате почти голая и держала примерно такую речь: «Через несколько лет я снова стану красивой, и тогда тебе придется меня полюбить». Через месяц она появилась с чудовищным подбитым глазом. Сначала никак не хотела ничего объяснять, а потом все выложила. В одном жалком баре она подцепила мужчину, грубого и примитивного, какого-то тупого рабочего, затем, вспомнив свой двадцатилетней давности опыт с мужчинами, она испугалась и отказалась ему подчиниться. Тип впал в дикую ярость и бросился ее избивать, сбил с ног, таскал за волосы до тех пор, пока фараоны не отволокли их обоих в участок. Там они, отпустив типа домой, вдоволь поизмывались над Тулузой. Это приключение ввергло ее в глубокую депрессию, и в течение лета она посылала Сартру потрясающие письма о себе — по двадцать страниц, письма очаровательные, поскольку в них она со всей искренностью изливала душу, потерянно, отчаянно, коряво. К сожалению, вслед за тем она прислала в «Т.М.» эссе об Орсоне Уэллсе, совершенно пустое, неумное, никакое. Странно, но очень многие интересные люди, способные писать замечательные письма, пугаются текстов, предназначенных публикации, и теряют все свои достоинства. Сартр вынужден был ответить ей, что не сможет напечатать эссе, следствием чего явилось прекращение переписки. С тех пор о Тулузе ничего не известно… Просто дрожь берет, стоит представить ее, полубезумную и такую одинокую, на улице, где она пристает к мужикам и получает фингал на второй глаз. Вот и все о друзьях, с которыми Вы знакомы лично или по рассказам. О Старой даме, о Джакометти сказать нечего. Джакометти работает безостановочно, как каторжник: в Нью-Йорке этой зимой у него снова будет выставка.

Уже неделя прошла, с тех пор как я вернулась. Исполнены все маленькие домашние повинности — чистка, стирка, почта и пр. — и пора приниматься за настоящую работу. Будем надеяться, что сегодняшняя ночь будет последней ночью моего насморка и завтра я буду дееспособна. Белочка по-прежнему у камина, а Вы по-прежнему грезите в маленькой пещере. Каждое утро мне тоскливо без Вас, и знаю, что буду тосковать и дальше в бесконечной череде дней.

До свидания, дорогой мой, бесконечно дорогой. Никогда не смогу Вас любить ни больше, ни меньше, чем люблю.

                            Ваша Симона

Милый мой и дорогой. В моем притончике серьезные перемены. Узнав, что «Второй пол» принес мне кое-какой доход, я решила подарить себе проигрыватель; нашла замечательный, величиной почти со шкаф. Радио у меня нет, я его терпеть не могу, потому что передачи отвратительные и, кроме того, боюсь, что гости будут его слушать и наводить на меня скуку. Зато я куплю кучу пластинок, прежде всего классическую музыку, и перспектива иметь хорошую музыку дома меня радует. Пока что машина стоит у камина, ко мне придет специальный человек, чтобы объяснить, как с ней обращаться, после чего я куплю пластинки.

Была на премьере «Генриха IV» Пиранделло, не лучшая его пьеса, но неплохая. А Вы любите Пиранделло? Держу пари, что да. Самое интересное, что пришлось увидеть на этой неделе, — выставка живописи душевнобольных, организованная в психиатрическом госпитале одним бывшим сумасшедшим, которого трижды выпускали из лечебницы и трижды возвращали назад. Сидя в баре, он объяснял друзьям, что запирали его всякий раз, когда разум его просветлялся, а выпускали, когда он чувствовал, что начинает становиться странным. Картины меня очаровали по разным причинам; например, в них явно был выражен национальный характер художника: французы выглядели наивными, мелкими, немодными, бразильцы в высшей степени лиричными и колоритными, американцы — абстрактными, открыто воспринявшими влияние кубизма и сюрреализма. Во Франции и в Англии душевнобольные рисуют лишь тогда, когда хотят. В Америке, как в Северной, так и в Южной, занятия живописью — часть лечения, там их специально этому учат. Многим превосходно удается передать ужас своего внутреннего пейзажа. Было выставлено также письмо в 400 футов длиной, некогда написанное одним пациентом своему врачу, чтобы «изложить» свой случай. Хотелось бы мне пойти на выставку еще раз: за два часа все хорошенько рассмотреть оказалось невозможно. К несчастью, она закрывается сегодня.

Во вторник снова виделась с Безобразной женщиной, не без опаски, так как обычно встречи после разлуки приводят ее в волнение. Кстати, на сей раз она твердо вбила себе в голову, что я должна была вернуться не раньше прошлого воскресенья. Явное заблуждение. Сначала нам полагалось зайти в «Де Маго», затем в ритуальный ресторан, после чего в ритуальный бар «У Гарри», чтобы выпить ритуальный виски. Все течение наших встреч напоминает священные античные церемонии, где я выполняю роль жрицы, а вольна ли жрица изменить хоть малейшую деталь в отправлении службы? В результате она заплакала только один раз. Во-первых, она очень обрадовалась, узнав об охлаждении наших отношений с Натали, к которой она меня смертельно ревнует. Когда я затронула тему мошенничества с деньгами, которым занималась мне в ущерб та же Натали, она вдруг, сведя все к своему собственному случаю, как это свойственно многим женщинам, залилась слезами: она прекрасно знала, что это я, а не Галлимар ежемесячно перечисляет ей деньги, и больше не станет их принимать. Крокодиловы слезы, поскольку она не пытается ни найти работу, ни зарабатывать себе на жизнь самостоятельно. И хоть бы сердце у нее остановилось, все равно слезы ее лишь раздражали меня, точно так, как Вас раздражают мои слезы. Мне следовало ее разубедить, пожурить — разумеется, она только этого и ждала. Кроме того, она передала мне огромную рукопись, которую мне предстоит осилить. Это часть ее нового романа, она написала его на каникулах, проведенных во французской деревне. Об этом месте она рассказала много интересного. В банальной этой западной деревне, стоящей на Луаре, одной из самых больших наших рек — как, возможно, Вы знаете… — вдруг первое потрясение: она узнает, что хозяйка и ее служанка — лесбиянки. Я видела фотографии: две огромные бабы, старые, грудастые и толстозадые. Совершенно невозможно даже представить себе, что между ними может существовать что-то похожее на секс. Разговорившись, они поведали ей, что три другие пары крестьянок, старообразных, с головы до ног одетых в черное, набожных, занимаются тем же. Одна из них — замужняя, с кучей детей — каждую неделю отправляется в город за любовными утехами. С другой стороны, в этой же деревне, отец семейства, дирижер местного любительского оркестра, больше всего на свете любит переодеваться женщиной. Супруга его, лысая, как яйцо, прячет свой голый череп под косынкой, а все остальное — под неописуемыми лохмотьями. Зато он любовно холит свою особу: длинные волосы, косметика на лице, накрашенные губы, расстегнутая шелковая сорочка, брюки, и при этом женские туфли на высоких каблуках и шелковые носки. Поговаривают даже о накладных грудях и заднице. Он много чего натерпелся, и говорят, что он не виноват: дед его был горбун, горб носил и отец, то есть речь идет о наследственной болезни. Он не покушается на добродетель юношей, просто одевается женщиной. Профессиональный портной, он целыми днями шьет.