Но я не дала себе воли, не дала воли своему сердцу, которое просто разрывалось. Я стараюсь держать глаза сухими. Послушайте маленький рассказ: в июне, когда Тэми Гулд плакала у меня на плече, я была потрясена (думаю, как бы в предвидении моих собственных будущих слез), потрясена до такой степени, что и сама всплакнула по этому поводу. И когда Сартр узнал, что я собираюсь провести с ней два часа в «Пон-Руаяль», он предположил, что я выйду оттуда в ажитации. Он даже объяснял одной приятельнице, что мне свойственно глубоко проникаться неприятностями другого человека, был так в этом уверен, что испытал вечером страшное разочарование, увидев меня улыбающейся. «Значит, все хорошо?» — спросил он. Я ответила, что хуже быть не может, но что отныне, при сухом сердце, из меня так же трудно исторгнуть слезинку, как каплю воды из песков Сахары. Возможно, для мужчин вообще характерна подобная реакция, кстати сказать, весьма удобная. Что странно, так это недоумение Сартра на грани упрека; он, разумеется, не заплакал, но все время обсуждал сию печальную историю. А история и в самом деле печальная. Вернувшись после долгого годичного отсутствия, Гулд ни взглядом, ни поцелуем не обласкал жену и детей, изо дня в день силясь лишь ускользнуть от них. Вне себя, Тэми вынуждена была сказать ему, что все знает. «Так тем лучше», — говорит он; раз так, он либо вернется на Гаити еще на год, чтобы сделать еще один фильм, а потом окончательно водворится в Париже с этой женщиной, либо женщина приедет в Париж уже зимой, и он будет жить с ней. В любом случае он разводится с Тэми и женится на другой, у которой двое детей от прежних браков. Она американка, блондинка, красавица и ведет богемную жизнь. Ему придется содержать две семьи, а новенькая уже проявляет повышенные финансовые требования. Тэми пыталась его урезонить, просила подождать год до окончательного решения. Он и слышать не хочет. «Твоя жизнь противоречит моей, — говорит он, — я выбираю свою жизнь, и, если ты меня любишь, то должна одобрить мой выбор». И еще: «Если тебя это так ранит, то, стало быть, ты не любишь своих детей». Как он утверждает, «ты недостаточно страдала в жизни, надо учиться страдать, людям это полезно». И тем не менее он, конечно, чувствует себя виноватым, потому что на пять дней вынужден был лечь в американский госпиталь — лечить «депрессию». Он считает — какая глупость — будто жена и дети мешали его работе и он сможет снова начать писать только в том случае, если начнет новую жизнь. Она же принимает почти все: что он ее больше не любит, что к нему приедет другая женщина, что Боб с ней спит, и просит его только о том, чтобы он на год остался дома. Он же и слышать об этом не хочет. Похудев на 25 фунтов, разбитая, прозрачная, трясущаяся, она лелеет безумные мысли о самоубийстве, а он ничем не желает ей помочь. Внезапно охватившая его страсть представляется мне прежде всего бегством от стоящих перед ним глубинных проблем творчества. За его эгоизмом, за мнимой жесткостью кроется страшный надрыв. Нет никакого сомнения, что он себя обманывает. По крайней мере, он должен был бы помочь Тэми пережить эту ситуацию, вместо того чтобы высокомерно ее игнорировать.

Провела вечер с Ольгой, она в восторге от смешной шкатулочки и от ручки, и совершенно счастлива, оттого что Вы выставили Натали. Учитывая, что между ними всегда существовала ревнивая ненависть, она просто ликует по поводу того, что Вы добежали до автобуса, чтобы убедиться, что Натали убралась восвояси. От истории с педерастами и деньгами ее тошнило. О! Как же она хохотала, когда я ей рассказала, как Вы хотели поставить кровати одну на другую! Простофиля! Когда Вы один, Вам не нужны две кровати, так уберите одну, вот и все. Не совестно Вам играть в безумные игры? Ольга выглядит хорошо, здоровье ее как будто окончательно поправилось. Лето она провела в том маленьком доме, где мы несколько дней ночевали^{257}. На две недели появился Сципион, чтобы поработать с Бостом над водевилем. Он очень мил. Когда же на два дня приехала его дама, начался кромешный ад. Вела она себя с ним враждебно, раздраженно, страшно неприятно. Ольга говорит, что она даже хотела его прибить, как Вы меня за избыточную любезность по отношению к Натали.

Сама я этого не ощущаю, но все вокруг говорят, что я потрясающе выгляжу, и я прихожу к выводу, что в конце концов, может, Вы и не так плохо со мной обращались. А в сердце моем Вы вообще мило улыбаетесь. Хотелось бы мне улыбаться в Вашем сердце, всякое беспокойство я официально запрещаю, мой дорогой. Если какое бы то ни было тягостное чувство Вас коснется, я закричу.

Что нового у Роуландов, Аманды, с Вашей речью, вообще, какие новости? В следующий раз будут Вам еще всякие истории. Пропасть мерзких поцелуйчиков из глубины моего мерзкого сердца. Вы — моя отрава, единственная моя отрава, а я не буду отравой больше ни д ля кого на свете.

                            Ваша Симона.

Эллен Райт утверждает, что мой английский стал превосходным. Отчего же Вы не говорили мне этого, свинья Вы этакая?

Процесс над «Вторым полом» продолжается. Адвокат старой гетеры в прошлый вторник выступал в суде, а мой адвокат будет меня защищать в будущую среду. Все газеты издеваются над ее высказываниями по поводу собственной непорочной добродетели. Я надеюсь выиграть.

Дорогая моя свинка. Я подхватила мерзкий насморк в этом сером мерзком городе и пишу Вам из собственной кровати. Расстроена, ибо испытываю горячее желание и жгучую потребность снова приняться за свою книгу. До сего момента это было невозможно, так как Сартр доверил мне свою рукопись о Жене^{258} — пугающий манускрипт в 850 страниц, на внимательное чтение которого мне потребуется неделя. Это книга-монстр, где Сартр касается всего: морали, искусства, общества и т. д. под предлогом толкования Жене. В ней странным образом смешивается философия и непристойность, когда, например, он предлагает экзистенциалистскую теорию однополого траханья или типологических различий говна в произведениях Жене и в произведениях Золя. Отрывки уже напечатаны в «Тан модерн», и множество газет яростно втаптывают Сартра в грязь, клеймя его аморальность, непристойность и пр. На самом деле его эссе — захватывающее и очень занятное чтение. Однако тон критических статей против бедняги Сартра на этот раз хуже, чем когда бы то ни было. Два дня назад в одном вонючем журнале, очень популярном у парижан, появился его якобы психоанализ, где сообщалось, что маленьким мальчиком он застал папу-маму в момент совокупления, что он мечтал спать со своей матерью, что он сам педераст и все в таком же роде. Совершенно омерзительная и непроходимая глупость.

Забыла Вам выразить свой восторг по поводу обилия марок, которыми Вы украсили Ваш толстый конверт. Это нечто! Сначала я не могла поверить, что письмо от Вас. Стихи интересные, надеюсь найти переводчика для «Смерти в Корее» и, может быть, мадридской элегии, хотя у нас сейчас слишком мало материалов, чтобы сделать специальный номер, посвященный Соединенным Штатам Я просила секретаря «Т.М.» послать Вам «Изнасилование Стеффи»^{259}, и если она не пошлет, то я сделаю это сама. Бедный Вы мой, невезучий! В очередной раз переводчик, предусмотренный для «Золотой руки», впал в коллапс! Она сочла, что «перевести невозможно». Эллен Райт, которая начала говорить по-французски, заметила: «Да и есть ли вообще кто-нибудь, кто способен это перевести?» Вчера Сартр заверил меня, что охотно вместе со мной взялся бы сделать литературный перевод, если будет подстрочник, но за те деньги, которые предлагает Галлимар, даже подстрочника в первом приближении трудно добиться. Однако мы сделаем все, что в наших силах. Моя нью-йоркская издательница вроде бы проездом была в Париже и безумно рассвирепела, оттого что ждала меня в субботу во второй половине дня, а я не пришла. Сартр говорит, что это антикоммунистка до степени истерики, а мой адвокат (она еврейка) рассказала мне, как отвратительно та вела себя с ней, беженкой, оказавшейся во время войны в Нью-Йорке. Тогда я решила наплевать на эту мерзкую дамочку. Пусть ее самолет разобьется над океаном!