Сейчас 21 час, я съела лишь маленький бутерброд, спала последний раз на Вабансии и совершенно без сил. Пишу Вам из моего номера, попивая Ваш виски, но так рано лечь не могу. Вокруг меня — Нью-Йорк, позади меня — наше лето. Спущусь и еще похожу, вспоминая о нем, до полного изнеможения.

Мне не грустно. Скорее ужасно скучно, мысли витают где-то далеко, и я не могу поверить, что отныне Вы будете так далеко, так далеко, Вы, кто был рядом только что. Прежде чем уехать, хочу сказать Вам только две вещи, чтобы больше никогда к этому не возвращаться, даю слово. Первое — это моя надежда когда-нибудь увидеть Вас снова. Я этого хочу, мне это необходимо. А между тем, вспомните, прошу Вас, что никогда я не просила о встрече с вами, не из гордости, когда дело касается Вас, ее у меня нет, как Вы знаете, а потому что наша встреча имеет смысл лишь в том случае, если Вы ее желаете. Следовательно, я буду ждать. Когда Вы этого захотите, скажите. Я не собираюсь делать из этого заключения, что Вы снова меня полюбили, ни даже что Вы захотели со мной спать, нас это совершенно не обяжет оставаться вместе на долгое время — только столько и только тогда, когда у Вас будет желание. Про себя скажу, что я всегда буду хотеть, чтобы Вы меня об этом попросили. Нет, я не могу поверить, что мы больше не увидимся. Я потеряла Вашу любовь, пусть так, и это больно, но Вас, Вас-то я не могу потерять. В любом случае, Вы щедро одарили меня, Нельсон, и все, что Вы дали мне, так усвоено, что Вы не можете забрать этого назад. Ваша нежность, Ваша дружба были для меня такой ценностью, что при одном воспоминании о Вас я чувствую себя согретой, счастливой и бесконечно благодарной. Надеюсь, что эта нежность и эта дружба никогда меня не покинут, никогда. Что до меня, то я так Вас люблю (обескураживающее признание, которого я стыжусь, но абсолютно искреннее), как любила в тот момент, когда приземлилась в Ваших обманувших руках, то есть всем моим существом, всем идиотским своим сердцем. И я не могу любить Вас меньше. Пусть это Вас никак не стесняет, милый, не превращайте нашу переписку в повинность, пишите только тогда, когда сердце Вам подсказывает, но сознавая, что каждое Ваше письмо составит мое счастье.

Ладно, все слова кажутся ничтожными. Вы для меня так близки, так близки, позвольте же и мне приблизиться к Вам. Позвольте мне, как когда-то, позвольте мне быть, в моем собственном сердце, и навсегда

                            Вашей Симоны

Мой дорогой Нельсон. С каким волнением представляю себе, что это письмо, доставленное безумным почтальоном, будет ждать в ящике, который я имела привычку открывать сама, чтобы забрать свою почту. Все остается бесконечно близким, хотя мне известно, насколько все далеко. Пассажиров до Франции нет вовсе так что в большом аэропортовском автобусе я была одна, а в самолете — не больше десяти человек. Американский мальчик в соседнем ряду мучился морской болезнью в продолжение всех шестнадцати часов полета. Нам подали прекрасный обед с шампанским. Посадка была на Ньюфаундленде, очень неудачная, а потом прямо до Парижа, при прекрасной погоде и полном отсутствии ночи. Париж кажется несколько мрачным и серым после победоносного Нью-Йорка, однако он мил. Прилетела я в обеденное время, которое здесь почему-то считается временем ужина: 18 часов (у Вас 11), странно. Хотя я не сомкнула глаз ни на минуту, устала не слишком сильно. Сартр пригласил меня в хороший ресторан, и мы проговорили далеко за полночь. Он в восторге от сигар и красных лезвий и посылает Вам свой дружеский привет. Меня ждал приятный сюрприз: гаитянские маски и барабаны наконец-то прибыли^{256}, не прошло и полутора лет. Наш маленький притон сразу стал походить на магазин редкостей, но красивый. Только и смогла я насладиться одной несчастной и короткой ночью, потому что, начиная с 8 часов утра, моя сестра стала звонить, требуя от меня встречи и огромной суммы денег. Зато они уезжают в Милан, как и надеялись. Для них это замечательно, и, поскольку они покидают Париж уже завтра, мне не придется часто видеть их в течение года. Что касается денег, то мне пришлось позвонить секретарю, это его компетенция. Он был страшно недоволен, так как оказалось, что мы с Сартром в данный момент одновременно оказались на мели. Сартр даже решил некоторым людям денег не давать, а другим давать меньше, чем обычно. Невероятная новость! Я в результате, спустя короткое время, обедаю вместе с сестрой и ее мужем и вручаю им требуемое состояние. Ко очень доволен виски и Вас благодарит, так же как и Бост, и оба выражают свои самые искренние чувства по отношению к жесткому парню из Мичигана. У всех все нормально. Бост и Сципион летом написали водевиль в четырех действиях, такой смешной, как они считают, что они не в состоянии вслух его читать, потому что начинают хохотать как сумасшедшие; Ольга же, в свою очередь, слыша их, начинала смеяться и падать со стула. Они очень надеются разбогатеть. Сатира секретаря издана и имеет успех. Вы знаете, что в ней он поднимает на смех литературу в форме некоего абстрактного произведения, составленного из «чистых знаков»  подобного свойства: |||, и с радостью получает поздравительные письма, «составленные» так же на трех страницах:

Дорогой мистер Ко,

Ваш

«Чужая кровь» прошла в Германии на радио. Это долгая двухчасовая передача, тщательно подготовленная одной симпатичной женщиной. Я очень рада, что она состоялась; в передаче используются пластинки и документы времени, думаю, что это должно дать отличный результат. «Лишние рты» тоже выходят на радио. Само собой разумеется, что я завалена письмами.

В детстве моем это было бы начало школьного года, время опавших листьев и восхитительных ароматов. В обретении себя на своей почве, в неповторимости своего «я» нет ничего удивительного, когда возвращаешься с огромного Вашего континента. В Чикаго, в Нью-Йорке я чувствовала себя потерянной, не идентичной себе самой. Здесь я снова я, как есть я, что на самом деле не так уж и важно в масштабах мира, но создает все же ощущение некоторого комфорта. Здесь все Вас хвалят и как будто бы полюбили, и, следовательно, постоянство моих чувств к Вам может быть простительно, и, может быть, Вы, в сущности, не так уж отвратительны. Забудьте мои слезы, простите их мне, мой родной. Я вполне отдаю себе отчет в том, как они могут Вас раздражать и Вам докучать, зато мне они определенно принесли пользу, их поток смыл горечь, печаль, и теперь в сердце моем осталась только светлая нежность. Дивный цветок медленно увял над океаном, но двух птичек я в своей сумке сберегла Не забудьте, что я по-прежнему остаюсь вашим Инспектором и Помощником, и Вы должны регулярно присылать мне отчеты о птицах, белках, озере, доме и растительности. У меня чуть удар не случился, когда я открыла дверь на кухню: ни холодильника, ни колонки, ни раковины. Куда они могли подеваться? Я не могла поверить собственным глазам, глядя на оставшуюся жалкую кухонную утварь.

Это было прекрасное лето, Нельсон. Как мне хотелось бы сейчас прижаться щекой к плечу, которое служило мне Шамбалой! Будьте счастливы, милый и бесконечно дорогой.

                            Ваша Симона

Мой дорогой и не такой уж противный. Было очень мило с Вашей стороны ответить так быстро, да еще и так наивно позвонить матери Вулфа. Но страдать от подобной тоски глупо, почти так же глупо, как женщине плакать. Я не желаю, чтобы из-за меня Вы испытывали хоть малейшую неприятность, дорогой мой, для меня это было бы страшным ударом. Пусть Вам будет хорошо, когда Вы думаете обо мне. Хотя, если честно признаться, мне приятно, что Вы растревожились из-за моего отъезда, и — чтобы покончить с этими глубоко правдивыми признаниями — Вашему милому письму почти удалось то, что не удалось цветку: я чуть лишний раз не разрыдалась.