Ладно, Вы скажете мне, что это не наше дело, но очень часто дела других людей имеют ко мне самое прямое отношение и глубоко трогают. Однако не собираюсь более докучать Вам такими вещами. Через две недели после того, как Вы получите это письмо, я буду в Ваших руках.
Я так сильно люблю Вас, любовь моя.
Ваша Симона
190. Четверг, 22 июня 1950 г.
Дорогой мой. Так жарко и так душно, что я того и гляди расплавлюсь. Судя по Вашему последнему письму, Вам не терпится отдохнуть… Так знайте же, что очень скоро Вашим челюстям и ушам предстоит серьезно поработать. Все мои бумаги готовы; я не стану звонить, потому что терпеть не могу этот далекий голос, он слишком меня тревожит, а подобные потрясения возможно перенести лишь в Ваших объятьях. В воскресенье или в понедельник утром отправлю телеграмму, и во вторник 11-го буду на Вабансии, если сумею сделать все свои дела за один день. Вы очень поможете мне, милый, если попросите агентов приготовить деньги, так как для того, чтобы их собрать, боюсь, потребуется время. Деньги у Сартра я заняла только потому, что хочу купить себе наряды, а хорошие в США стоят дешевле, чем в Париже. Вовсе не потому, что боюсь, что мне не хватит виски и ромовых баб.
Сартр съездил во Франкфурт и встречался там с издателем, который ему сказал следующее: «Знаю, что Вы перевели замечательный роман Олгрена…» — на что Сартр скромно возразил: «Нет, я только выбрал хорошего переводчика». Этот тип сообщил ему, что печатает Ваш рассказ (о поляках и польских улицах) в иллюстрированном журнале, выходящем в Гамбурге. Вы в курсе? А известен Вам африканский роман Пола Боулза «Под кровом неба»? Этого Боулза я держала за убогого писателя, но, как говорят, эта книга — превосходная.
Так, значит, Вы с нами почти сравнялись: 58 утонувших в озере Мичиган студентов — недурно! Боюсь, как бы мне не наткнуться на труп, оказавшись в водах сего озера.
Надеюсь, что война не выйдет за пределы Кореи, что мой самолет не разобьется, что Ваше сердце будет таким же глупым и верным, как мое. Надеюсь вновь найти дорогу в Ваши руки. Напишу Вам еще только один раз, потом пошлю телеграмму, а потом появлюсь. Чувствую себя несколько безрассудной, и целую Вас безрассудно.
Ваша Симона
191. Суббота, 24 июня 1950 г.
Нельсон. Это последнее письмо, и мысль об этом сводит меня с ума. Работать больше не могу. Надеюсь, что, увидев Вас, я пойму, что вовсе не стоило так отравлять себе жизнь, и снова обрету работоспособность.
Вчера с кучей бумаг отправилась в американское посольство, где Вы так доблестно и достойно сражались. Когда консул спросил меня о мотивах моего отъезда, я ответила, что чувствую себя слишком молодой, чтобы вернуться к девственности, а единственный мужчина, с которым я готова лечь в постель, живет в Чикаго, на Уэст Вабансии. Он согласился, что в подобном случае мне действительно нужен американец, и добавил при этом, что их много и в посольстве. Я окинула этих американцев взглядом и сказала «Нет». Тогда он дал мне прочесть декларацию о моих обязанностях и подтверждении лояльности в отношении США, велел поднять правую руку и поклясться. Я выполнила. И наконец он решился: «Ладно, поезжайте». Вот как я выиграла мое собственное сражение в американском посольстве.
Только что провела час в обществе одного американского педераста, в которого влюблена Сорокина. Молодой, умный, немного педант, преподает в университете. По-своему он ее любит, хотя считает ужасной, слишком требовательной. Он меня позабавил, потому что у него с ней те же проблемы, которые стояли и передо мной десять лет назад: как исторгнуть ее из себя, когда все в ней уже осточертело, и пр. Возможно, его вышибут из университета, поскольку он отказался подписать «клятву в лояльности». Не кажется ли Вам, что Ваша страна становится невыносимой?
Как-то грустно, что Вы так мало пишете, на сердце у меня тоска. Неужели я встречусь действительно с Вами? С тем же Нельсоном, моим Нельсоном? Верю, что да, но не ощущаю, и чем ближе становлюсь, тем больше кажется мне невозможным повторение этого немыслимого счастья. Я вся в смятении и останусь в этом состоянии вплоть до того момента, когда Вы вернете мне уверенность в себе. Волнуют меня и события в Корее: а вдруг закроют границу?
Ладно, через десять дней никаких проблем уже не будет. Знаю и верю в это. Главное, что буду с Вами. Иду к Вам с любовью, огромной, как никогда.
Ваша Симона
Симона де Бовуар в Соединенных Штатах.
С июля по конец сентября Симона де Бовуар оставалась с Нельсоном Олгреном. И это была катастрофа. В июне вспыхивает война в Корее. Симона де Бовуар уезжает в беспокойстве, опасаясь, как бы не оказаться отрезанной от Франции, если конфликт примет более широкий размах. Хотя изменение тональности писем Олгрена в последние месяцы, их немногочисленность и краткость в какой-то степени подготовили ее к встрече, тем не менее она была глубоко потрясена оказанным ей приемом: очень грубо он объявляет, что не любит ее. Она провела тягостное лето в снятом Олгреном доме на озере Мичиган. Не умея как следует плавать, она однажды чуть не утонула. Угроза войны наполняет ее тревогой. Наталья Сорокина приезжает ее навестить, но ее присутствие страшно раздражает Олгрена — еще одна причина напряженности. Встретившись в Голливуде со своей бывшей женой, Олгрен хочет снова жениться на ней. Когда Симона де Бовуар покидает Чикаго, она думает, что никогда больше не увидит Олгрена.
192. Отель «Линкольн», Нью-Йорк, 30 сентября 1950 г.
Нельсон, мой дорогой и нежный друг Не успели Вы уйти, как подошел улыбающийся человек и передал мне этот прекрасный безумный цветок, двух птичек и любовь Нельсона. Все это едва не пустило насмарку мое достойное поведение, я поняла это как приказ «больше не плакать». На самом деле я пребываю скорее в состоянии сухой грусти, нежели холодной ярости, до последнего момента глаза мои оставались сухими, как копченая рыба, но вместо сердца появилось отвратительное сладковатое желе. В аэропорту я сидела полтора часа, так как туман мешал самолету из Лос-Анджелеса приземлиться. Вы хорошо сделали, что уехали: последнее ожидание показалось бы вечностью, и Вы также хорошо сделали, что меня проводили. Спасибо за цветок, данный мне в спутники, не говоря уже об остальном. Итак, прижав к себе пурпурный цветок, я ждала, притворяясь, что читаю детектив Макдональда. Потом мы взлетели. Полет прошел гладко, без тряски. Я не спала, продолжая делать вид, что читаю и продолжая лелеять Вас в глубине моего дурацкого сердца.
Нью-Йорк был очарователен: тепло, солнечно и пасмурно в одно и то же время. Какой роскошный город! Нечего было и думать о возвращении в «Британи», где я разорвала бы себе сердце. Я выбрала «Линкольн», где жила три года назад, не зная ни живой души на этом континенте и совершенно не подозревая, что в Чикаго окажусь в столь невероятной западне. Меня поселили точно в такой же комнате, чуть ближе к небу, но точно такой. Какое странное чувство — оказаться в далеком прошлом! Как и три года назад, я спустилась в парикмахерский салон, и опять ничто мне не помешало, — отель был как будто пуст. Я купила для Ольги авторучку (14 долларов). Вы были правы, когда дали мне столько денег: мне как раз хватило заплатить. И я ходила, бродила по городу, по Третьей авеню, которую мы с Вами исходили из конца в конец в последнюю ночь два года назад, ходила также вокруг «Британи» и всюду встречала Вас, все возвращалось в памяти моей. Погуляла в Вашингтон-парк, где находится теперь что-то вроде блошиного рынка и продают по дешевке картины. Из автобуса на Пятой авеню наблюдала, как на Нью-Йорк опускается ночь.
