Однако деревня эта, готовая все стерпеть от своих уроженцев, не желает, чтобы какая-то чужая пришелица в одиночестве и ради собственного удовольствия вышагивала целые километры, и все издевались, как могли, над Безобразной женщиной, и, если ей хотелось прогуляться, она пряталась далеко от проезжих дорог. Другой обитательницей ее дешевой гостиницы была калека, она ходила, переваливаясь, и мальчишки бросали ей вслед камни. Для довершения картины — пляж на реке, настоящая опасность для общества, в воде рискующие купаться могут подхватить если не полиомиелит, то ужасные болезни мозга. Не считая быстрого течения и водоворотов, в которых гибнет множество людей. Повсюду стоят щиты с надписями «Опасно. Купаться запрещено». И что же! Туземцы не придают им никакого значения, и каждую неделю местная хроника извещает о количестве утопленников. Я посоветовала Безобразной женщине написать об этом небольшую статью, боюсь только, если она это сделает, как бы не перемудрила и не потеряла свежести своего устного повествования.

Ну все, времени поговорить про Дилана Томаса не остается: в следующий раз. Какая погода на озере, еще золотая или уже пасмурная? Сердце мое обливается кровью при мысли о голубых сойках, белках и о Вас. Передайте всем мою любовь, а самый большой кусок оставьте себе.

                            Ваша Симона

Дорогой Генеральный Инспектор. С радостью узнала из Вашего последнего донесения, что Ваша новая берлога так прекрасно выглядит в настоящий момент, но с возмущением — о том, что Вы подумываете о другом Помощнике Инспектора. Аманда^{260}, конечно, отлично потрудилась и заслуживает титула; однако же она делает что-то, действует и, позволим себе жестокое слово, она работает. Это не функции Инспектора. Вы прекрасно знаете, что инспектировать — значит инспектировать, то есть оставлять вещи точно в таком виде, в каком они пребывали до инспекции. Давайте назовем ее Восстановительницей или чем хотите, но оставьте мне мой титул.

Два дня назад в ежедневной вечерней газете увидела заголовок: «Лучше умереть, чем работать!» Речь идет об одной старой женщине и двух ее сорокалетних дочерях, которым до последнего времени их деревня платила небольшие деньги — толи по инвалидности, толи еще по какой причине, а теперь внезапно деньги платить перестали, поскольку соседи потребовали: «Пусть работают!» На это все трое как безумные бросились в лес, вопя: «Лучше умереть, чем работать». С тем они все и повесились.

Спасибо за новые стихи. Вернувшись во Францию, я никак не могла отделаться от ощущения, что все еще нахожусь в США. Газеты, еженедельники все говорят исключительно об американской политике и об американских делах. Большинство, если не все, исключая сталинистов, продалось Соединенным Штатам. Причина, по которой бедняга Бост, например, ни строчки не может напечатать в прессе, ведь даже «Комба»^{261} говорит об «освобождении Сеула» Макартуром и все такое. Постыдно. Говорят, что один из самых паскудных, но весьма читаемых и популярных еженедельников на корню запродан Херсту. Сейчас тороплюсь, так как у Галлимара назначено совещание по поводу французского названия для «Утро не настанет». Они считают, что, поскольку в слове соте нет на конце s, фраза означает пожелание: «Желаю, чтобы утро никогда не настало». Я же уверена, что это неверно, сказала им об этом, а они не поверили. Я объяснила, что фраза эта взята из стихотворения. Это ведь так? Не могли бы Вы прислать его текст, чтобы можно было процитировать? Меня попросили написать предисловие, мне бы очень этого хотелось, однако они забыли, что существует и даже переведено предисловие Райта, которое решено напечатать.

Вы говорите, Аманда тоже любит поплакать? Как я? Но случалось ли ей плакать так долго?

Дорогой мой. У меня в комнате наладчик, который пытается наладить мой новый проигрыватель: его автоматическая рука капризничает, делает, что ей заблагорассудится, останавливаясь, например, где ей вздумается, а не где угодно мне, точь-в-точь непослушный ребенок, которого следует ругать и воспитывать. Специалист пытается исправить ее при помощи устрашающих металлических инструментов. Я стараюсь на него не отвлекаться, и все-таки спокойно работать над романом в это время невозможно, и посему Вы имеете эту писанину.

Угадайте, кто разбудил меня в 8 утра, когда я спала мертвым сном? Дарина и Силоне. Мы с ними пропустили стаканчик в «Де Маго». Она уже не такая толстая, зато лицо все заросло волосами и говорит она столько, что невозможно и слова вставить. Надеюсь, что во время сегодняшнего обеда она даст мужу возможность участвовать в разговоре, он гораздо интересней ее.

Вчера вынесли вердикт заплатить мадемуазель Клео де Мерод компенсацию за нанесенный ущерб, достаточно ничтожную сумму, хотя к ней добавятся затем расходы на процесс, в результате чего она значительно возрастет. В любом случае миллионов, на которые она рассчитывала, она не добилась, а я бы могла иметь большие неприятности, так как на самом деле она все же больше танцевала, чем продавалась.

Обедала с Жене, он был очень мил. Занимал меня беседой о своей детской набожности, как он обожал посещать церковь и составлять рождественские композиции с фигурками осла, быка, младенца и с елкой. Ему это казалось страшно важным. Он ведет весьма двусмысленные игры с Безобразной женщиной. Поскольку у одного его друга есть кинокамера, они сняли на пленку импровизацию по пьесе, сыгранной в саду. Жене взял себе роль найденыша: завернувшись в белую простынку, с чепчиком на голове, он плакал, изображая младенца. Безобразная женщина играла роль матери. Посадив его в коляску, она везла ее по аллее, а он при этом погонял ее кнутом. Если вспомнить, что Жене никогда не знал матери и страдал по этому поводу, тогда как Безобразная женщина свою мать ненавидит и воспользовалась случаем, чтобы в своем лице быть исхлестанной кнутом вместо матери, то можно считать, они сымпровизировали некую психодраму.

Вот Вам история о Дилане Томасе. Мне ее в Нью-Йорке рассказал Вулф^{262} и очень ею развлек. Томас, в Нью-Йорке личность весьма известная среди преподавателей и эрудитов, вообще в университетской среде (о нем написана масса диссертаций, и многие упорно пытаются толковать его стихи), был приглашен Колумбийским университетом прочесть цикл лекций в Нью-Йорке и в других городах Соединенных Штатов. По юношеским фотографиям его считали очень красивым, в духе Байрона: длинные светлые волосы, тонкое чувственное лицо и т. д. Случилось так, что Вулфа пригласили на устроенный в его честь прием. Отправились встречать в аэропорт, и вместо юного байронического поэта увидели маленького, толстого и кряжистого человека средних лет, который как безумный выпрыгнул из самолета с криками: «Арестуйте их всех! (показывая при этом на своих спутников по полету). Они преследуют меня от самого Лондона, это агенты ГПУ!» И ужас его был настоящим. Доказано, что за пятнадцать лет он ни разу не протрезвел, и в самолете тоже прикладывался беспрестанно. Кое-как его привели в чувство и повезли в шикарный ресторан, где собралась профессура с женами в вечерних туалетах. Томас так и не протрезвел. Он принялся скакать туда-сюда, предпочитая в основном пожилых дам, которых прижимал к своему сердцу и к которым усаживался на колени. Поскольку он чувствовал, что Вулфу этот цирк по душе, он всякий раз перед очередной выходкой ему ласково и нахально подмигивал. А если он не садился к дамам на колени, то залезал им за корсажи и, уставившись на грудь, спрашивал: «А можно мне на них подуть?» Все были в шоке и ужасе. Двум мужчинам удалось прижать поэта к стене и удерживать его там, при этом кое-кто из профессоров подходил, чтобы задать ему вопросы о стихах, особенно об одном стихотворении, давно написанном, речь в котором идет о ките и водорослях. «Я не вполне понял символику», — заявил один из уважаемых эрудитов. И Томас пьяным голосом ему отвечал: «О! Это очень просто: кит, дорогой мой, это хер, а водоросли — манда. Что они делают? Разумеется, трахаются…» И продолжал развивать тему с помощью анатомических объяснений. Потом он на какое-то время успокоился, до того момента, пока некая дама не подошла к нему со сборником его стихов и не попросила автограф. Он написал: «Дарю госпоже Смит», а ниже, как раз посреди страницы нарисовал огромный член и добавил: «то, что ей, кажется, просто необходимо». Потом сел на пол и принялся сочинять чудовищно непристойные стихи о толстом члене, в котором так сильно нуждается госпожа Смит, и поэтому он ей его дарит. Мужу ее совсем, ну совсем это не понравилось, и все остальные были в таком отвращении, что в прямом смысле слова выперли Томаса. Продолжение истории, по Вулфу, было не менее интересным: профессура нарекла Томаса отвратительным типом, заявила, что не собирается больше писать о нем ни диссертаций, ни статей, потому что, «в общем, не такой уж это большой поэт». Однако непристойность, бесстыдство его поведения их раззадорили. Один предложил послушать порнозаписи, припрятанные им в университетской фонотеке, и, опять-таки по рассказам Вулфа, то были совершенно тошнотворные и невероятно вульгарные пластинки. На одной, например, в подражание репортажу с бейсбольного матча был записан репортаж о половом акте с соответствующими звуками и шумами. Поразительно то, что эти профессора и их жены, так сильно только что шокированные провокационной и остроумной грубостью Томаса, глазом не моргнув, выслушали всю эту пакость, как будто бросали кому-то вызов. Заключение эпизода: Томас пришел в нормальное состояние и с большим успехом смог прочесть все свои лекции. Мне эта история очень понравилась, так как я часто представляла себе, что было бы, если бы, например, Джойсу или другим случилось обнаружить свое истинное лицо перед публикой, которая как будто относилась к ним восторженно. Но, увы, до этого никогда не доходило, и я совершенно удовлетворена тем, что хоть раз эти «специалисты в области поэзии» смогли приблизиться к пониманию того, каким может быть истинный поэт.