С моей стороны, разумеется, глупость и идиотство, вы ведь слишком скромны, чтобы обнаружить в себе самом оправдание подобной любви, но она существует. Когда я заявила, что «уважаю» Вас, — какая оторопь Вас взяла! Однако то было правдой и остается ею. Невольное осознание того, кто же Вы есть на самом деле, захлестнуло мне сердце нынче вечером. Только не надо мне говорить, будто госпожа Рузвельт знает, кто Вы есть, или Ваш издатель, или Ваш агент: этого никто, кроме меня, не знает. Ибо я — единственное место в мире, где Вы соответствуете себе настоящему; Вы и сами этого не знаете, милый, иначе Вы мало-помалу превратились бы в гнусного типа. Я это знаю, и навсегда. Любить Вас так сладостно, Нельсон, позвольте мне Вас со всей глупостью за это поблагодарить

Ну и достаточно глупостей. Нехорошо плакать издалека Пожалуйста, Нельсон, попытайтесь почувствовать, познать глубину моей любви. Страстно желаю подарить Вам что-нибудь, что доставило бы Вам удовольствие, заставило бы смеяться. Я хочу Вас и хочу, чтобы Вы об этом знали. Знали бы, как Вы чудесны и прекрасны в сердце моем, и чтобы Вам это доставляло удовольствие. Вы подарили мне счастье и любовь, молодость и жизнь. Дабы отблагодарить Вас в полной мере, мне следовало бы оставаться счастливой, любящей, красивой, молодой и живой десять тысяч лет, по крайней мере. А все, что я могу сделать, это плакать в далекой моей комнате, и руки мои, так страстно желающие передать Вам свое тепло, останутся холодными. Еще столько времени пройдет, прежде чем я забудусь в ваших объятьях. Знайте, что никто не любил и не будет любить Вас так сильно, как я люблю. О, Боже, хорошенькое дело! Забудьте все, если Вам это неприятно. Без сомнения, это самое глупое письмо, когда-либо мною написанное. Сердце мое тоскует сегодня вечером, так тоскует, что мне не заснуть. Но в конце концов ничего ведь обидного нет в этих строчках?

Нельсон, Нельсон.

                            Ваша Симона

Милый, дорогой, с каждым днем все более близкий. Сегодня вечером я так же изнываю от любви к Вам, как и в последнем моем глупом письме, настроение же хорошее и вовсе не плаксивое. Милый, какое счастье рассматривать наш коттедж, внезапно обретший реальность. Я просто в восторге, что буду обладать именно таким домиком, стоящим прямо на пляже. Возникает лишь один вопрос: достаточно ли нам будет одной комнаты, чтобы мы оба могли неделями там работать? И Бюшри, и Вабансия оказались бы слишком маленькими, если бы мы должны были жить там месяцами, Вам не кажется? По моим представлениям, нам нужны две комнаты и кухня. Терраса или веранда могут заменить одну комнату, если можно там поставить стол и стул. Один из нас мог бы спать, в то время как другой работает, либо же мы могли бы работать в разных местах, чтобы шум от Вашей пишущей машинки никому не мешал. В любом случае жить на пляже лучше, чем где бы то ни было! Я бы остановилась на этом коттедже с надеждой, что нам все же не придется сидеть другу друга на коленях в течение целого дня.

Притон на Бюшри хорошеет на глазах. Я уже пристроила все привезенные из Африки безделушки: фривольные картинки (рядом с благочестивыми неаполитанскими), прекрасные старые кожаные сумки, страусиные яйца, оправленные в кожу, очаровательные игрушки и прочее. Квартира действительно замечательная, так надеюсь, что Вы ее увидите в будущем году! Прекрасен и Париж, солнечный, улыбающийся. Единственное темное пятно на солнце — необходимость возобновить отношения со множеством людей, а также — неизбежные дурные новости. Например, у бедной машинистки-лесбиянки, которая постоянно мне печатала и у которой перед моим отъездом были боли в груди, оказался рак, и в скором времени она должна умереть, оставив маленькую дочь, которая растет без отца. У меня она вызывала симпатию, и надо будет навестить ее в больнице, как ни ужасно. Безобразной женщине я пообещала первую субботу по возвращении, она чуть не упала в обморок от этой новости; узнав из газет о возвращении Сартра, она решила, что вернулась и я. Напрасно прождала меня в нашем обычном месте в условленное время. Настоящая драма. В будущий вторник я возмещу ей это пропущенное свидание. Ольга ездила на гастроли, ей очень понравилось, она так счастлива, что вернулась к своему актерскому ремеслу! Бост и Сципион преуспевают. Весь этот мир пребывает в возбуждении, поскольку секретарь, то есть Ко, только что выпустил короткое сатирическое эссе, надо сказать, превосходное; в общем-то, роман о том, «что есть литература»: некий человек намерен создать чистое письмо, пустое, формальное, лишенное смысла: просто фразы — нет, просто слова, нет, буквы, а в конце уже и не буквы, а простые палочки |||, как рисуют дети. Удобная уловка, чтобы поставить абсурдные проблемы и предложить для них хитроумные решения. Кто бы мог подумать, что этот секретарь способен быть столь занятным? Возможно, что и Гийонне окажется столь же занятным однажды.

Дом надо снять с 15 июля: я приеду в Чикаго 10-го, так как в течение первой недели я должна повидать в Париже еврейскую подругу (она вернется из Алжира), потом два дня мне нужно на Нью-Йорк, чтобы получить деньги, и мне хотелось бы немного побыть на Вабансии. Стало быть, с 15-го в самый раз. Проведем ли мы в коттедже все три месяца? Или только два, а один — на Гаити или на Кубе — это ведь не слишком далеко и соблазняет своей красотой? Решайте. Мне-то нужно лишь одно: Вы.

Нельсон, сердце мое полно Вами и к Вам устремлено. Кроме Вас нет у меня ни цели иной, ни другого желания, ни надежды. Купите красивый купальный костюм, я собираюсь сделать то же, и мы будем греться на песке, как на Искье, солнце будет ударять прямо в голову, а любовь — в сердце. Вечером будем спать в тепле нашей любви и без купальных костюмов. После того как был таким счастливым, кажется, что снова вернуться в такое же состояние невозможно: слишком много счастья для одной жизни. Но так будет. Нельсон, хочу лежать и засыпать в ваших объятьях.

                            Ваша Симона.

Посылаю Вам номер журнала «Флер», посвященный Парижу. Смотрите внимательно и встретите многих друзей. Моя статья не удалась, смысл ее лишь в том, что она принесла мне 300 долларов на виски.

На эти последние письма Олгрен ответил лишь 19-го короткой запиской в неприятном ироническом тоне. Что-то изменилось.

Мой ласковый друг. Сегодня гроза, женщины в белых платьях и весенней обуви оказались под сильным дождем, а я предпочитаю, удобно расположившись дома, писать любимому человеку. У меня приятные новости. Первая: «Утро не настанет» вот-вот выйдет из печати. Вторая, и более существенная: Кено сумел наконец откопать редкую птицу в переводческом деле для нашей «Золотой руки». Это тот, кто переводил Фарелла, что само по себе ничего не значит, но все страшно его хвалят. Успехов ему и Фрэнки Мэкину.

Дошли ли до Вас отголоски сногсшибательного действия, произведенного в Нотр-Дам в дни Пасхи молодым взбунтовавшимся монахом? Во время торжественной службы в соборе, набитом епископами и другими бонзами, он поднялся на кафедру и голосом громким и внятным провозгласил, что Бога нет. Невероятный скандал. По заключению психиатров, этот тип по имени Мурр страдает якобы «сартровской горячкой», и его отправили в сумасшедший дом. Однако медицинское обоснование оказалось настолько неубедительным, что из сумасшедшего дома его вернули и теперь полагают даже, что психиатр скорее, чем он, заслуживает изоляции. Газеты всласть наслаждаются происшествием, поскольку почти все французские писатели твердят, что случившееся постыдно, или, наоборот, прекрасно. Со своей стороны, монах-атеист рассказывает о своей жизни в большом иллюстрированном журнале и зарабатывает себе состояние. Этот-то уж точно знает, что такое литература.