Вечером неожиданно мы прибыли в сады некоего сказочного отеля, настоящего дворца в арабском стиле, с изумительными коврами, медными подносами, пальмовыми рощами и каскадными водопадами: это был Эль-Голеа, прекрасный оазис. Жена одного капитана, поклонника творчества Сартра и моего собственного, пригласила нас на восхитительный обед. Каким отдохновением была эта прекрасная еда и свежая вода, ибо в этих местах кроме цыпленка единственным блюдом является верблюжатина. И если не любишь верблюжатину, можешь помереть с голода. В понедельник в четыре часа утра отъезд в полной темноте. С нами отправилась толстенная негритянка, в точности такая, как Ваша приятельница из Нового Орлеана, которая качалась на стульях, чтобы лучше переварился завтрак. Эта наша спутница со всеми шутила и без всяких проблем мочилась у дороги, даже не пытаясь как-то скрыть эти свои действия от других. Зато для белой монахини означенные действия составляли серьезную проблему; она делала вид, что молится в стороне от всех. А потом исчезала за ближайшим кустиком. Негритянка эта, родом из Гардаи, вышла замуж за белого содержателя захудалого борджа, который уговорил ее снять паранджу Бросок в Ин-Салах, наполовину засыпанный песками, которые неутомимо приносит сюда ветер, и кончится тем, что они погребут город под собой. Он — красного цвета, а жители — черного. Это туареги, о которых я говорила в начале письма, задрапированные в темно-синюю ткань, причем у мужчин лица скрыты, а у женщин открыты; дамы обвешаны украшениями и прекрасны классической красотой, свойственной негритянкам. В оазисе вся работа лежит на них: и обработка земли, и подрезка деревьев. Все это они делают, не снимая серег и серебряных ожерелий. Пески — это потрясающе: представляете, целые холмы необыкновенно чистой окраски. В сумерках, восседая на таком холме за городом, я думала о Вас, мой дорогой, и сердце было полно любовью. Еще два дня предстоит нам следовать через мрачный Ахаггар, черную гряду, черную, как Ваша душа, черную, как уголь; дикие места, порою — красивые, часто тревожные. Страшная жара, обжигающий ветер, песок стоит в воздухе, миражи. Мы с Сартром остались в грузовике вдвоем, это куда приятней. Я прочла почти все маленькие книжки, что Вы мне прислали — большей частью они хорошие, — и ночевала у мужа негритянки в его захудалом бордже, от которого 250 км до ближайшего жилья. Один или два раза нам повстречался караван примерно в тридцать мегари, груженных дровами и бесчисленным количеством провизии, погонщиками были юные туареги, почти дети, которые проходят километров по 500 через Сахару. Часто наталкиваешься на скелеты мертвых верблюдов, павших от истощения.

Ладно, слишком долго пришлось бы писать Вам обо всем увиденном, дополню свой рассказ, когда будем бездельничать на мичиганском пляже. Но знайте, что все это настолько же грандиозно, насколько и опасно. Я видела машину, сгоревшую внезапно просто из-за жары, и случается, что люди умирают от жажды на просторах пустыни, где так трудно выжить. Вчера вечером прибыли в крохотную деревню, авиация использует ее для посадок при длительных перелетах, так что здесь есть хорошая гостиница, и пишу я Вам ранним утром, чтобы успеть отослать письмо с первым же рейсом. Пробуду здесь шесть дней, чтобы отдохнуть и поработать, потом полечу в Гао, так что продолжайте мне писать. Оценили Вы таманрассетскую любовь? Вот Вам ее целые тонны, тонны огромной любви из Сахары. Вам бы очень были к лицу синие одежды и вуаль на лицо, скрывающая рот и позволяющая видеть ужасные глаза; в сем обличье люблю Вас еще больше.

Любовь, любовь, любовь, любовь.

                            Ваша Симона

Мой далекий и нежный. Говорят, что завтра утром полетит самолет во Францию, поэтому спешу отправить Вам немножко любви, Давно не получала писем, в сущности, сюда почти не приходит почта. Может быть, будет в Гао. Прекрасно провела время в этом заброшенном, забытом, от всего далеком месте. Климат здесь чудесный, ибо хоть мы и в сердце Сахары, но находимся на возвышенности; пейзаж изумительный: черные скалы и белый песок. И туземцы нас веселят. Сам факт, что они живут в Таманрассете, заставляет этих французских мещан — офицеров, учителей, ученых — просто раздуваться от гордости, от гордости и в то же время от гнева, а все вместе помутило их разум. Они ненавидят друг друга, все двадцать человек, живущих в этой искусственной деревне, построенной французской армией десять лет назад; в жизни не видала таких лгунов с тех пор, как, помните, мы сидели однажды в «кафешке» «Палмер Хаус». Когда каждый знает, что другой лжет, какая удача напасть на свежего человека! Стоило нам рассказать им анекдот, услышанный за тысячу километров отсюда, как оказывается, им известно, кто его сочинил, и они хохочут во все горло, а потом сами рассказывают анекдот. Вообразите себе некоего ученого: ему сорок лет, из которых двадцать прожил в пустыне; глух, проделал 35 000 миль на спине мегари (что подтверждают свидетели), открыл произведения искусства давности в десять тысяч лет — живопись, наскальные гравюры, — организовал себе собственный музей и абсолютно все знает об этом регионе. В этой стране, которую ужасно трудно освоить, где так трудно жить, любая невозможная история оказывается истинной. Но он все-таки и привирает: как он тысячу раз умирал от жажды и т. д. Он пригласил меня на чай вместе с туарегскими женщинами, проститутками (замужние женщины живут далеко от этих мест), потрясающе одетыми в синее и увешанными украшениями с головы до ног. Однако еще удивительнее мужчины, прячущие лица под покрывалами, так что видны только темные их глаза. Арабы считают, что таким образом они скрывают свое уродство. Одна учительница, хорошо их знающая, попыталась сдернуть покрывало с одного из них: он сопротивлялся так отчаянно, как сопротивляется женщина, когда ее пытаются изнасиловать, и устоял. Традиционно они живут грабежом, воруя баранов, плоды урожая, деньги у этих глупых арабов-тружеников, а поскольку французские власти запретили им это занятие, они вообще ничего не делают. Знать полагает, что работа — это унижение, что это обязанность черных рабов, которых они себе добывают на юге. А их дело — волочиться за женщинами и спать. Этим все и ограничивается. А ведь они весьма грациозные, воспитанные утонченные мужчины, от соприкосновения с синими одеждами кожа их и белье тоже приобретают голубой оттенок, и чем интенсивней синий цвет, тем выше степень элегантности. Вам бы понравилась такая жизнь: спать да строить куры женщинам…

Сегодня вечером капитан ведет нас нанести визит коралю и королеве туарегов. Король вполне настоящий, под его властью 10000 душ. Есть одна загвоздка в этом деле: ученый и любезный лейтенант должны были нас сопровождать, однако учительница, прознав об этом, взревновала к ученому, а капитан рассердился на лейтенанта настолько, что запретил нам идти с ним. Капитан этот, надо сказать, человек всемогущий, от него зависит, получить или не получить разрешение на пребывание в городе, он контролирует автомобильное движение и все прочее. Поскольку каждый спешил предложить нам свои услуги в качестве проводника, свидание с королем едва не сорвалось. В конце концов капитан решил сам отвезти нас на своей машине. О, какая смешная драма! Два дня драмы! Вся эта часть Африки, включая Сахару, остается под военным контролем, так как эпоха кровавых сражений с европейцами, когда их всех перебили, — еще на всеобщей памяти. Здесь белые обращаются с местным населением прилично, ибо страна слишком бедна, чтобы речь могла идти о каких-либо поборах. Во Французской Западной Африке, куда я еду, все обстоит гораздо хуже. При гражданских губернаторах кучка белых обогащается, нещадно эксплуатируя бедных чернокожих.

О других прелестях расскажу Вам в следующий раз, теперь же довольствуйтесь прелестью моей упорной к Вам любви.

                            Ваша Симона