Вот такое злое получилось письмо, полное жалоб. Жалуюсь я, кроме того, и на страшный холод. На слишком короткие дни, на недосып. И… О, да! В конечном итоге, кругом одни неприятности. Провела в своем притоне на Бюшри чудесный вечер со Сципионом, Лизой, Сартром и четой Кено. Сам Кено, растянувшись на кровати, весь вечер проспал, как сурок, остальные пили виски и прекрасно себя чувствовали. Сципион, со слезами на своих бархатных глазах, вспоминал Вашу доблестную битву за мой браслет в дансинге на холме Сен-Женевьев. Фильм о Париже (повод для наших долгих прогулок в такси по пригородам) обязательно будет сделан на радость Сципиону и Босту. Ольга играет маленькую роль в маленькой пьесе. Автор — молодой и очаровательный наш друг — позвал на репетиции, и мне очень понравилось, что действие происходит частично на сцене, частично в реальной жизни — для чего ищется специальный свет, жест, адекватная интонация — и что все участники, собранные, деловые, полны желания все выполнить как можно лучше. И во мне проснулось желание написать что-нибудь для театра.

Повод для беспокойства: в Африке переписка принимает характер замедленный и затруднительный, а мне так нужны Ваши письма! Нужны подтверждения реальности Вашего существования, Вашей любви ко мне и что однажды мы поцелуемся на самом деле. Вы постоянно живете в моем сердце, и мне не хватает Вас до боли. Хотелось бы скучать без Вас чуть меньше, да, видно, с этим ничего не поделаешь. Слишком уж восхитительны Вы были, а память у меня хорошая. Не забывайте обо мне.

                            Ваша Симона.

P.S. До 4 апреля пишите мне в отель «Satt», Таманрассет.

Ласковый мой. Не успел самолет Марсель — Алжир приземлиться, как я получила Ваше глупое и оскорбительное письмо, наконец-то письмо. Какое здесь солнце! Его радостное сияние разбудило меня ни свет ни заря, с первым пением птиц, и, пользуясь этим, пишу Вам письмо. Вид мой привел бы Вас в замешательство: левый глаз почти не открывается — результат прогулок по холмам под солнцем Юга, лицо — в красную и белую полосочку, щеки распухли, кожа на руках и ногах лезет. Разумеется, ничего подобного с нежной Мэри Дж. случиться бы не могло. Этими прогулками под палящим солнцем с пустой головой и до изнеможения объясняется мое недельное молчание: писать что бы то ни было здесь кажется нелепым, и сегодня утром тоже, тем более что рука едва способна держать перо.

Премьера Ольги в прошлый понедельник имела успех, и спектакль в целом, и она, в частности, в своем обтягивающем костюме пастушки — длинные черные брюки, блестящая черная рубашка и большое черное сомбреро. Она определенно выделялась из всех других: эта девочка умеет играть. Плохо лишь одно: в крохотном и холодном карманном театре она простудилась и кашляла, как безумная, боялась, что умирает. После спектакля мы собрались вместе поужинать в «Ля Куполь», мы — это мужественный Сципион, бесстрашный Бост, автор, псих-директор; все ликовали. И я засиделась с ними до двух часов ночи — редкий случай, ибо в последнее время я живу, как монашка.

Во вторник ночью я села в Голубой экспресс. Сартру нужно было повидаться в Канне со скучнейшими людьми, я же отправилась на прогулку в такси и пешком. В первый день ходила с 13 до 20 часов, взобралась на вершину высокой горы, такую заснеженную, что не могла найти дороги, в какой-то момент решила, что заблудилась и теперь умру или, по крайней мере, вынуждена буду спать на земле. В конце концов вышла из положения: удалось спуститься вниз, поужинать и заснуть на высокой и пышно взбитой перине в одном из тех маленьких отелей на деревенский манер, которые я так люблю. Мне приснился странный сон. Накануне за завтраком у меня не оказалось ножа, чтобы порезать хлеб и колбасу; в маленькой лавочке в горах я увидела целую коллекцию превосходных ножей, но не было продавца; тогда я взяла один, оставив 250 франков — его стоимость. Об этом был мой сон: будто бы мы с Вами в каком-то арабо-гватемальском городе, точно что на рынке. Вы идете чуть впереди, а я рассматриваю прилавки. Некий Предмет привлекает мое внимание, это вроде бы щетка для чистки посуды, раскрашенная в яркие — зеленые и лиловые — цвета Гватемалы. Мне страшно захотелось ее купить, хотя я сознаю, что еще один дополнительный сувенир Вас рассердит, и тогда я краду щетку и продолжаю идти, держа ее в руках. В этот момент щетка превращается в изумительную вышитую салфетку, а идущая следом за мной девушка кладет мне руку на плечо и говорит: «Очевидно, произошло недоразумение, вы не похожи на воровку, с вас 250 франков». Умирая от стыда, я заплатила. Тем временем Вы исчезли. Как же найти Вас в этом огромном пространстве? В этом сне присутствовала тоска утраты: от Вас давно не было писем, я чуть не заблудилась в горах, была далеко от улицы Бюшри, а Вы далеко от Вабансии. Я долго искала Вас, в отчаянии звала, кричала, и кончилось тем, что в полном изнеможении упала на землю. Вдруг, среди ночи, на каком-то песчаном пляже появляетесь Вы, обнаженный (какой стыд), я чувствую, как Вы ложитесь рядом со мной, чувствую, как Ваши руки меня обнимают, и ощущаю огромную радость, оттого что Вы нашлись. И на этом сон кончился… Отчего это мои сны о Вас всегда кончаются слишком рано? Все происходит так, словно я никак не могу нарушить верность Вам, даже с Вашим призраком. Еще три дня я бродила среди невероятной красоты цветущих миндальных деревьев, совершенно счастливая, но в горы больше не поднималась. В Марселе мы встретились с Сартром и оттуда прилетели сюда. Марсель переполнен прекрасными воспоминаниями о Вас. Алжир тоже. А Вы помните, сердце мое?

В холле гостиницы меня ждала моя еврейская подруга, она преподает в Алжире. С ней я проведу часть дня. А завтра утром на автобусе дальнего следования собираюсь предпринять путешествие в глубины Сахары. Очень этому рада.

Безобразная женщина прислала мне письмо на двенадцати страницах. Я бы предпочла получить двенадцать страниц от Вас и ни одной от нее. На протяжении всех двенадцати страниц она твердит мне о своей любви, прекрасно понимая, что я никогда не смогу на нее ответить, а это приводит ее в отчаяние, и она спрашивает, что ей делать.

До свидания, целую Вас. Мне будет приятно снова посылать письма на Вабансию. Когда мы оба странствуем вдали от наших домов, кажется, что никакого гнезда для нас уже и не существует. Если снова вернетесь в мои сны, обнаженным или одетым, постарайтесь задержаться подольше, чтобы мы могли вместе сорвать несколько яблок, обычно я люблю яблоки, как, впрочем, и кускус. Без яблок и кускуса просто умираю от голода. Умираю от страсти по Вашим губам, Вашей улыбке, прекрасный мой возлюбленный.

                            Ваша Симона

Дорогой мой и достославный. Писать не тороплюсь, поскольку для Вабансии еще слишком рано, а для Лос-Анджелеса — уже слишком поздно. Однако мне многое нужно Вам рассказать! Прежде всего должна констатировать действенность моих внушений, которые намерена практиковать и в дальнейшем: милое письмо в Гардае, милое письмо в Алжире, оба пришли вовремя, и Вы сумели это организовать как нельзя лучше. Вы даже и представить себе не можете, голубчик, какой покой и радость приносит мне кусочек желтой бумаги, какой праздник в сердце вселяет как перед сном, так и при пробуждении. И Вы сами представляетесь излучающим свет, заставляя меня улыбаться от счастья. Будет просто замечательно, если Фрэнки Мэкин обретет новую жизнь на экране. Джон Гарфилд вроде бы подходит. Также с чувством удовлетворения отмечаю, что Вас не покинуло искусство мыть тарелки и полы, искусство, которое может оказаться полезным на берегу озера Мичиган, если вдруг мне надоест все делать самой.

Милый мой, я видела здесь такое неимоверное количество верблюдов, что решила не думать больше всякий раз о Вас, встречая