Вчера вечером на лекции, организованной моим продавцом газет, я говорила о женщинах. В красивом маленьком театре на улице Муфтар собралось очень много народа, в основном рабочие, но были и студенты. Бост и Ольга тоже пришли меня послушать и уверяли, что выступление было блестящим — только скромность мешает мне в это поверить. Было действительно интересно, потому что публика с жаром обсуждала лекцию, и довольно умно, главным образом, с точки зрения социальной значимости проблемы. Я рассердила одного молодого араба-коммуниста, намекнув на то, что женщины в Северной Африке не могут насладиться ни свободой, ни счастьем, как бы того хотелось. Виной тому не Магомет, а капитализм, — утверждал он, что верно лишь наполовину. Но что могла я возразить приведенным им цитатам из Корана?

Безобразная женщина со своих гор пишет мне каждый день. Что Вы на это скажете? Так вот, я предпочитаю не получать от Вас писем каждый день, только чтобы Вы не были так же уродливы. На самом деле, я не слишком-то в курсе Ваших дел в последнее время: на прошлой неделе совсем коротенькое письмо, а на этой и вовсе никакого. Надеюсь, что все у Вас хорошо в этом лучшем из миров и в голове порядок. А в чем, в сущности, состоит эта «работа», которую Вы должны выполнять в Чикагском университете? Мыть полы или читать об экзистенциализме?

Получив письмо от Вас, напишу больше. И все же, о, любовь моя, о, непостоянное сердце, примите от меня выражения самой истинной любви.

                            Ваша Симона

Дорогой и удивительный мой, обремененный делами вдали от меня. Наконец-то получила письмо! Я услышала шорох, с которым оно скользнуло под дверь, и вскочила с постели, зная, что оно Ваше. Я предполагала, что оно придет, потому что вчера послала телеграмму. Это ведь всегда так: стоит лишь купить зонтик, как на небе появляется солнце. Ваше письмо от 4 февраля, где Вы описываете свое путешествие, индейцев Альбукерка и еще не знаю что, затерялось. В результате больше двух недель я ничего о Вас не знала. Вначале я посмеивалась: мол, индейцы взяли его заложником, потом стала волноваться, и в конце концов мне стали сниться кошмары, где Вы оказывались мертвым, что и вынудило меня дать телеграмму. Знаю, что Вы это ненавидите, поэтому прошу прощения; да и Вы тоже должны извиниться, что заставили меня так нервничать. Уж и не знаю, кто из нас кого накажет. В действительности, если целую неделю я Вам не пишу, так не потому, что хочу применить санкции; просто не пишется, после того как Вы пожаловались, что писем слишком много. Нет у меня смелости писать в пустоту, не будучи даже уверенной, что Вы что-либо вообще получаете в этом незнакомом доме в Ле Муене. Шутки в сторону, дорогой, но когда Вы исчезаете, вместе с Вами исчезает и солнце, и эти первые дни ранней парижской весны кажутся ужасно печальными бедному моему сердцу. Единственное, что есть хорошего, когда я дрожу от страха Вас потерять, это счастье обретения вновь. Так что я сегодня счастлива без видимой причины. Хотя что я такого получила? Никудышную безделицу, но ведь эта моя собственная любовная безделица, мой и только мой Нельсон, драгоценность для меня, как это ни глупо. Странно, не так ли? Да, дорогой, как только письмо оказалось у меня в руках, как только я еще раз убедилась, что Вы — существо реальное и живое, я поудобнее устроилась в постели, представив на миг, что сплю, прижавшись к Вам, уткнувшись лицом Вам в плечо, и Ваше тепло смешивается с моим. Вас со мною не было, и тем не менее я снова заснула, а значит, это не было лишь чистой фантазией.

Мне тоже очень нравится Сан-Франциско и не нравится Лос-Анджелес. Как будет глупо, если фильм не будут снимать! Будем надеяться все же, что снимут, и снимут хорошо. Расскажите мне немного об Аманде^{251}; как она поживает? Обрадовалась ли встрече с Вами?

Две ночи тому назад, в то время как я с Бостом и Ольгой пила виски в моем частном притоне (хороший виски в Париже сейчас на вес золота), молоденькая цветочница, поссорившись с любимым, бросилась в Сену у моста Сен-Мишель. Любимый, остолбенев, наблюдал происходящее, а некий американский студент прыгнул ей вслед, чтобы спасти, а в результате погибли оба! Возбужденный квартал считает американца героем. Мораль: никогда не пытайтесь спасать тонущую женщину, разве только меня.

Ольга выглядела прекрасно в прошлую субботу на вечере памяти Дюллена. Сначала нам нужно было заехать за пьяницей-вдовой, пьяной и на этот раз, с красными от краски щеками и волосами, от нее так и разит, одета все в то же черное платье и едва держится на ногах. Рабыня Зина рыдала. Мы сначала хотели оставить ее дома, но она настояла на том, чтобы поехать с нами. Мы водворили Тулузу сначала в такси, потом в темную ложу рядом со сценой, скрыв ее от посторонних взглядов. Были Бост с Зиной, Сартр и я. Выступавшие разглагольствовали о Дюллене, все больше люди знаменитые (писатели, режиссеры) и не слишком приятные на вид. Потом играли сцены из разных пьес, хороших и плохих, поставленных Дюлленом. Ольга выглядела прекрасно, и все пришли к выводу, что она показала себя лучшей из присутствовавших актрис. Все, кроме нее самой. Во время ужина с шампанским, устроенного нами в ее честь, она полчаса плакала горючими слезами, заявляя, что играла ужасно. Потом, слегка захмелев, она расслабилась. И газеты, и зрители — все повторяли ей, что она играла хорошо, и постепенно она поверила. Что касается Тулузы, то перед ужином мы с Сартром и двое молодых актеров отвезли ее домой. Во время представления она шумно плакала и смеялась, а когда элегантные дамы пришли ее поздравить, она принимала их в состоянии совершенно плачевном, катастрофическом! Как будто одна из наших пьяных химер с улицы Бюшри. Вернувшись домой, она еще поплакала и посмеялась и сообщила Сартру и мне, что каждую ночь Дюллен приходит с ней спать и, следовательно, она должна хранить ему верность и отказаться от любовников. А поскольку он все-таки мертвый, утром она просыпается неудовлетворенной, и решение она приняла следующее: конечно, не спать с любовником в качестве женщины, если же она притворится мужчиной, Дюллену не в чем будет ее упрекнуть. Абсолютно всерьез она попросила Сартра купить ей три приспособления из резины, которые некоторые вдовы, послухам, используют как замену пенису. Она сама бы могла купить эти штуки из резины в Нидерландах, но боится, что поездка ее утомит, поэтому пусть Сартр, у которого столько знакомых, достанет ей это в Париже, и трех разных размеров. Экипированная таким образом, она смогла бы переспать с Жене, как мужчина с мужчиной, и выполняла бы роль активной стороны. Самое печальное, что она и не  думала шутить и абсолютно верила в подобный вариант. Когда Сартр рассказал об этом Жене, тот страшно смутился. Должна признать, что потом она позвонила и сказала, что намерена пройти курс детоксикации, но я уверена, что ей никогда не излечиться.

Тот Бост, который написал диалоги для «Дьявола во плоти», — старший брат нашего Боста, так что Вы не так уж сильно и обманули. Я рада, что картина Вам понравилась, потому что я тоже ее люблю. До свидания, любовь моя. Я так устала, оттого что плохо спала в эти последние печальные ночи, так жду крепкого сна без кошмаров. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть за то, что прошу Вас посылать мне телеграммы: ведь так ужасно представить Вас павшим от руки индейца. Иногда мне даже страшно становится, когда осознаю, до какой же степени я Вас люблю. Нельсон, Нельсон, мой и только мой Нельсон, с ощущением счастья целую Ваше глупое лицо. Не умирайте, любовь моя, и сохраните для меня укромный уголок в вашем сердце.

                            Ваша Симона