В будущую субботу состоится торжественная церемония памяти Дюллена. Весь театральный Париж — актеры, продюсеры, писатели, режиссеры — соберутся в чудесном театре на Монмартре{249}, где так долго работал Дюллен. Он ставил там замечательные спектакли, играл превосходные роли, помогал молодым драматургам, не оставлял без внимания старых. В субботу там будут играть отрывки из пьес его репертуара. Именно Дюллен поставил во время войны первую пьесу Сартра «Мухи», написанную им для Ольги, которая неподражаемо играла Электру. Она снова сыграет сцену из «Мух». Для нее это необычайно важно, так как в Париже все про нее забыли, а теперь она снова вернется в театр, где мечтает возобновить свою карьеру. На репетиции она играла превосходно, сильно и очень меня обнадежила. Но ей катастрофически не везет! Я порекомендовала ей лучшего в Париже парикмахера, чтобы он сделал ей красивую прическу в духе древнегреческих. Дала денег, договорилась с парикмахером о встрече, даже пошла вместе с ней и пробыла там полчаса, чтобы все решить. Так вот, вечером она, как безумная, рыдала на груди у бедного Боста: оказалось, что, будучи у парикмахера в полуобморочном состоянии, она пропустила чрезвычайно важное свидание с директором театра, устроителем вечера Дюллена. Что касается прически, то, по ее словам, получился ужас. Короче, парикмахер все испортил! Вчера она целый день плакала. Сегодня с ней уже лучше, но, бог мой, сколько хлопот! Подозреваю, что это ее полуобморочное состояние из-за страха перед новой встречей с парижской публикой. Хоть бы она действительно имела успех. Для нее это страшно важно, так как это поможет ей без труда возобновить свою роль в «Мухах» будущей зимой.
Лиза вернулась с юга веселая и загоревшая. Немедленно затребовала карикатуры и благодарит. Осторожный Сципион позвонил из. Канна, чтобы я не отдавала Лизе его подарок, я повиновалась и жду его возвращения.
До свидания, милый, радуйтесь жизни. Не превращайтесь в мужчину с жестким воротничком, берегите дырочки на нижнем белье и в Вашей славной голове. Оставайтесь всегда моим Нельсоном — нет в мире лучшего мужчины. Низвергаю на Ваш череп воз и маленькую тележку любви с улицы Бюшри.
Ваша Симона
168. Среда, 1 февраля 1950 г.
Мой далекий и бесконечно дорогой. Даже и не пытайтесь меня убедить, что мои письма доходят по этому странному адресу. Мне остается только надежда. Как раз сегодня Вы уезжаете. Сейчас в Чикаго 6 часов утра, Вы поспешно поднимаетесь с постели, так как до отъезда на вокзал нужно сделать еще уйму дел. И в то время как письмо мое полетит над океаном, поезд понесет Вас через розовую пустыню.
Несколько дней назад перенесла нелегкое испытание, встретившись с вдовой Дюллена, этой пьянчужкой Тулузой. Из телефонного разговора с Зиной, ее служанкой и преданной рабыней, Сартр уже знал, что всю неделю она прикладывалась к бутылочке, да еще как. Когда мы явились на ужин, Зина открыла нам дверь в темную квартиру в слезах, распространяя запах дурного вина. Некогда она была хорошенькая и изящная, настоящая черная ласточка, в те времена, — о, прекрасные старые времена, когда и сама Тулуза была высокой, красивой и стройной. Теперь Зина, толстая, грязная, с волосами на лице, просто чудище. Она сообщила нам, что Тулуза хотела угостить нас хорошим ужином, но, готовя напитки, так напилась, что прямо-таки рухнула на кровать и теперь рыдает. Сартр пошел разговаривать с ней, а я осталась с Зиной, которая все вопила, что в ближайшие же дни она покончите собой, мужу ее (он простой рабочий) все это осточертело, особенно, что Зина остается ночевать с Тулузой в одной постели, а та, когда обозлится, отправляет ее в постель к мужу, а потом среди ночи начинает стучать в дверь и требовать возвращения. Обе в продолжение всего дня рыдают и бранят друг друга на чем свет стоит. Пока Зина рассказывала мне обо всех безумствах своей хозяйки, эта последняя своим полудетским-полупьяным голоском объясняла Сартру, что хотела бы быть любимой, а сама не может больше никого полюбить. Нет, будь ты хоть Фолкнер, хоть Чарли Чаплин, если бы вдруг случилось им предложить ей сердце, а единственный, кого она действительно могла бы полюбить, это давнишний ее друг Сартр, только она боится, что он слишком занят, да и не такой уж он интересный, как думает. «Ничего я об этом не думаю», — отвечал бедняга Сартр. «Пусть так, но люди думают, что ты такой интересный, хоть это неправда». И давай ему объяснять, как скверно он одевается, как недостаточно сильно любит свою мать, а вот Дюллен, тот действительно умел любить. И в слезы. На самом деле, она принесла много горя Дюллену в последние годы его жизни, когда он был тяжело болен. И теперь испытывает угрызения совести, хотя и гонит их от себя. Все справедливо считают ее виноватой, о чем она знает, но никогда с этим не согласится. Затем она отпустила Сартра, и мы остались вдвоем в огромной и холодной комнате, не смея вымолвить ни слова, голодные и раздосадованные. Из своей комнаты она явилась в чудовищно нелепом виде: рыжие лохмы свисают по обе стороны толстого и красного лица, невероятно толстого и невероятно красного, черное платье до пят засалено, при этом она смеялась совершенно идиотским смехом. И мы стали ужинать — Зина, еще не переставшая рыдать, ее муж с внешностью наемного убийцы, не проронивший ни слова, и Тулуза, которой мы не давали пить и которая честила Сартра почем зря, что выглядело несколько инфантильно, однако все равно неприятно. Ему становится трудно содержать ее из месяца в месяц (в настоящее время она живет исключительно на его счет) и получать взамен лишь оскорбления. Со мной, как ей кажется, она ведет себя мило, да разница, в общем, невелика. Поскольку беседа носила совершенно бредовый характер, мы вынуждены были играть вполне бредовую роль. Вышли оттуда почти невменяемыми. И разорвать с нею невозможно, потому что у нее нет никого, она абсолютно одна. Что с ней будет? Когда-то у нее был талант, не писательский, а режиссерский, все единодушно признавали за ней способность ставить спектакли. В доме у нее множество прекрасных вещей: ее собственные творения, необычные куклы, наряженные ею собственноручно в очаровательные костюмы, и т. д. Здесь чувствуешь себя вроде как в музее Гревена{250} или в святилище. Угнетало в тот вечер также тягостное присутствие смерти в этой квартире. Стоит пустой стул Дюллена, вместе с Зиной они живут с постоянными мыслями о нем. Его присутствие ощущаешь все время и повсюду.
Ну, вот Вам длинная история! Остается только послать Вам немножко любви. Хотя нужна ли она Вам в настоящий момент в таком очаровательном городе, среди стольких очаровательных женщин? Раскусили они уже, что и Вы тоже очаровательное существо? Не забывайте тем не менее о Вашей французской белочке. Вспомните, что я полюбила Вас еще до того, как Вы стали знаменитым, богатым, обожаемым, полюбила Вас бедным и забавным провинциалом. До свидания, провинциальная моя любовь. Я так скучаю по Вашим рукам, губам, груди, всего Вашего мне недостает. Но всё, дни и ночи напролет, будет мне возвращено, всё, что в Вас есть. Наслаждайтесь пока что Вашей свободой, милый мой. Кому Вы действительно принадлежите, Вы поймете на озере Мичиган. Люблю Вас, Нельсон, обожаемый возлюбленный мой.
Ваша Симона
169. Среда, 8 февраля 1950 г.
Дорогой мой Вы. В то время как Вы срываете апельсины с веток, здесь идет дождь, снег, и вот уже два дня из-за забастовки нет ни газа, ни света в бедном моем притоне. Я купила очень красивый красный ковер, чтобы закрыть грязные пятна на предыдущем, и безмерно горда, потому что в магазине, услыхав, на чье имя заказан ковер, хозяин, одетый в голубой бархат, спросил: «Бовуар пишется, как Симона де Бовуар? — Да. — Вы Симона де Бовуар? — Да». И он тотчас же снизил мне цену! Вроде бы он написал мне длинное письмо, где расхваливает «Второй пол». Поскольку я не согласилась на скидку, он на следующий день прислал мне подарок — очень красивый бокал.
