— Остался, — усмехнулся комиссар, — Поликарпенко и сам его не пьёт, и другим не даёт. Говорит, что стратегический запас для командира. Мол, товарищу Пухову думать надо, а остальным, чтобы бегать и стрелять кофе только во вред. Когда вы на операции даже мне с Прибытько жалеет, хомяк скопидомовский.

Пока мы пили кофе и кушали бутерброды с колбасой, выпрошенные у Розы Марковны, я запросил у Голоса информацию про Минского палача, и некоторое время тихо охреневал от того как может мать сыра земля носить на себе подобных тварей. И самое печальное, что охраняли этого упыря очень даже хорошо, на совесть, помноженную на арийский порядок.

— Согласен, — ответил я после того как мы позавтракали. — Такого вурдалака нужно убирать как можно скорее. Он же всю Белоруссию кровью зальёт, если его не остановить. Только действовать будем очень аккуратно. У него охрана будь здоров. Нам потребуется помощь минского подполья и хорошая вдумчивая подготовка. Жан несколько раз нас просил дать достойную цель для его товарищей. Вот пусть помогают. Надо будет скататься в Минск и посмотреть своими глазами что там и как.

— Плохая идея, товарищ командир, — отозвался комиссар. — Вы слишком ценны…

— Ты определись, Пылаев, кто ты: комиссар партизанского отряда или няньке при мне как Арина Родионовна при Пушкине. — я весело усмехнулся.- Я скатаюсь в Минск и вернусь, и никто меня не поймает и не остановит. Руки у фрицев коротки. Устроим Вильгельму Кубе и его подручным красивую смерть. Фрицы сентиментальная нация, им понравится.

Надо будет только через Жана добыть нормальный аусвайс. А пока его ждём организуем пару-тройку нападений на ближайшие банды полицаев. Кто у нас самые наглые, от кого население больше всего страдает?

— Вы же сами много раз говорили, что нам нужно заниматься только тем что напрямую помогает фронту… — удивился Пылаев.

— В основном так, но периодически необходимо ликвидировать самых мерзопакостных полицаев. — ответил я. — Тогда остальные будут вести себя приличнее. Да и немцы, если периодически отстреливать полицаев, будут вынуждены держать здесь для контроля территории побольше боеспособных подразделений, которых не смогут отправить в наступление на Москву.

Если у нас здесь будет спокойно как в Польше или во Франции, то какой смысл им выделять на контроль Беларуси большие силы?

— Тогда есть смысл собрать командиров соседних отрядов на совещание. — предложил комиссар. — обсудить цели, тактику, взаимодействие. Заодно может быть у них найдутся идеи как нам помочь в деле устранения Кубе.

7 октября 1941 года 14.20

На общем сходе начали с организационного вопроса. Сильно проштрафился командир небольшого партизанского отряда Петровский. Практически наш сосед, если идти по прямой через болота и буераки. Только вот дураков через эти топи гулять нет. Даже местные грибники и то не ходят.

Так вот этот Петровский очень хорошо начал партизанскую деятельность, вместе со своим отрядом провел несколько неплохих операций против фрицев, но, узнав, что в отместку за его деятельность немцы расстреляли восемь десятков военнопленных, полностью утратил боевой дух. Его отряд перестал выполнять боевые задачи, а занимался исключительно бездельем и хозяйственными вопросами вроде сбора грибов-ягод, ловли рыбы, охоты.

Начал совещание злющий как ёжик капитан Ветрук. Его щегольская форма за время пребывания в партизанском крае успела поистрепаться и потускнеть, но содержалась в образцовой чистоте, а сам он был чисто до синевы выбрит.

— В то время как остальные товарищи рискуют своей жизнью, пока под Москвой наши бойцы десятками тысяч гибнут, чтобы остановить немецко-фашистские орды, гражданин Петровский решил организовать для себя и своих подчинённых загородную базу отдыха имени батьки Махно. — говоря всё это он аж плевался от ярости. — Предлагаю отстранить Петровского от командования отрядом, разжаловать в рядовые.

— Нужно сначала выслушать самого Петровского. — мирно предложил я. Петровский мне в принципе нравился, вдумчивый спокойный человек. — Дать возможность оправдаться.

Тот молча сидел на пенечке, свесив голову, как будто вопрос шёл не о нем, а о чем-то далёком, ему совсем не интересном.

— Давай, Петровский, отвечай, — поддержал меня Рыков, — тебе людей доверили, важное направление выделили, а ты нюни распустил, отсиживался в лесу как сурок.

Петровский поднялся на ноги. Худое небритое лицо выражало крайнюю усталость и отчаяние.

— Что я могу сказать, товарищи? Подвел я вас, подвёл партию и страну. Не ожидал, что за наши операции фрицы будут расстреливать военнопленных. Но это не самое страшное, подкосило меня другое: за последнюю нашу операцию, когда мы сожгли склад с боеприпасами, фрицы расстреляли пять десятков мирных жителей. Женщин, детей, стариков.

У меня бойцы руки опустили. Да и я сам… поддался настроению товарищей. Простите меня пожалуйста, поручите любое дело. Хочу искупить свою вину кровью. Даю слово, не подведу.

Командиры молчали. Понять Петровского было можно, а простить никак нельзя. Потому что каждый из них был в похожей ситуации. Каждый удар по себе немцы вымещали на военнопленных, а теперь значит уже начали и на мирных жителях. Но что нам оставалось делать? Тоже притихнуть и опустить ручки, или ещё злее бить фашистов?

— Может быть ограничиться на этот раз выговором? — предложил Рыков. — Если Петровский все осознал и готов исправиться?

— Сможет ли Петровский реально собраться и своих бойцов построить вот в чем основной вопрос. Там ведь не только он сам потерял желание сражаться, там ведь еще и бойцы, насколько я понимаю, опустили руки, — сказал я. — Ты сам как, Петровский, готов попробовать продолжать командовать или лучше в рядовые?

Петровский пожал плечами. Но по поникшему виду было ясно, что командовать и нести ответственность он не рвётся. Может быть когда-нибудь позже. Больно уж сердце у Петровского разрывалось за погибших якобы по его вине гражданских.

— Тогда у меня другое предложение: Петровского снимаем с командной должности. Слишком у него чуткая совесть и трепетное сердце. Командир должен уметь держать удар и нести потери, когда это необходимо. — сказал я жестко. — Есть кандидаты в командиры отряда? Лучше чтобы из самого отряда, авторитетный товарищ среди бойцов.

— У Петровского есть помощник, Толочко. Вроде крепкий товарищ. — отозвался Ветрук с некоторым сомнением. — Я с ним общался, есть в нём твёрдый стержень.

— Точно справится? Почему тогда он допустил бездействие отряда? — Засомневался Рыков.

— Он справится, — отозвался неожиданно Петровский. — Толочко постоянно спорил со мной и требовал продолжить борьбу. Даже трусом называл наедине. Партизаны нашего отряда его очень уважают. Уверен, он сможет снова поднять товарищей на борьбу. Толочко хоть не кадровый военный, но до войны служил в военизированной охране на оборонном заводе.

— Тогда пусть командует. — с облегчением махнул рукой Ветрук. Как представитель Ставки в партизанском крае он получал люлей из Москвы как за наши неудачи, так и за наше бездействие.

Назначать варяга в чужой отряд это та ещё лотерея. А вдруг он там не приживётся и начнётся раздрай? Партизанский отряд это всё-таки не регулярная армия, здесь правило: «я начальник, ты дурак» прямо не работает. — Давайте обсудим предложение товарища Пухова об уничтожении наиболее мразотных полицаев в Белоруссии.

— А чего тут обсуждать, — отозвался Иванов. — Уничтожать тварей благое дело, надо только цели выбрать и согласовать взаимодействие.

Никто не возражал против этого заявления.

У каждого командира в зоне его ответственности были какие-то особенно отмороженные полицаи, которые или выслуживались перед фрицами и излишне активничали в поисках партизанов, или слишком уж старались в мучении мирных жителей, пользуясь полученной властью и вседозволенностью.

В полицаи шли разные люди. Некоторые вполне нормальные, чтобы получать паёк и как-то выжить в зоне оккупации, а другие из пострадавших от советской власти, бывшие раскулаченные кулаки, нэпманы, потомки купцов и дворян, бывшие уголовники часто творили полный беспредел. В целом ряде районов Белоруссии подобная смесь давала невыносимый для местных жителей результат, особенно когда главный полицай оказывался редкой мразью.