Виктор остался стоять посреди двора. Два тела лежали неподвижно. Кровь впитывалась в сухую землю.

Он медленно повернулся к Елене.

Стыд. Жгучий, незнакомый стыд обжег внутренности. Он хотел принести ей праздник. Серебряных птиц. А принес смерть и кровь. Как всегда.

Руки, все еще дрожащие от адреналина, потянулись к рукаву. Пальцы нащупали холодный металл гребня.

Он достал его. Маленький кусочек чистого серебра посреди грязи и насилия.

Елена смотрела на него. Грудь ходила ходуном. Она медленно разжала пальцы, и камень упал на землю. Тук.

Она сделала шаг. Потом еще один. Обошла тела, стараясь не смотреть на них. Подошла к Виктору.

Он ждал, что она убежит. Или закричит.

Но она взяла его руку. Ту самую, которая только что раздробила череп. Повернула ладонью вверх. Положила свою щеку на грязную, залитую чужой кровью кожу.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Виктор замер. Зрачки сузились, свет в глазах погас, возвращаясь к обычному голубому оттенку.

Он протянул ей гребень. Неуклюже. Молча.

Елена взяла подарок. Пальцы коснулись гравировки. Слеза скатилась по щеке, оставляя чистую дорожку на пыльном лице.

— Красиво, — прошептала она. — Птицы. Свободные.

Она подняла глаза на него.

— Ты не Зверь, Виктор. Звери убивают ради забавы. Ты защищал. Это… человеческое.

Виктор покачал головой. Он знал правду. Ему нравилось убивать. Секунду назад он наслаждался хрустом костей. И это пугало его больше всего.

Но он промолчал. Просто обнял ее, закрывая собой от вида трупов, от костра, от всего мира. Огромная рука легла на ее спину, создавая кокон.

— Уйдем, — хрипнул он. — Другое место. Здесь… грязь.

— Уйдем, — согласилась она, сжимая гребень так сильно, что птицы, казалось, отпечатаются на ладони.

Они уходили в темноту, оставляя за спиной догорающий костер и мертвецов. Серебряный гребень блестел в руке женщины, как маленькая звезда, упавшая в ад.

Мир был хрупок. Счастье висело на волоске. И Виктор поклялся себе, что перегрызет глотку любому, кто попытается этот волосок порвать.

Но он еще не знал, что Судьба уже занесла нож. И имя этому ножу было — Завтра.

Ворота Акры открывались со стоном. Огромные, окованные медью створки, которые два года держали удары таранов и камней, теперь подавались медленно, неохотно, словно старый зверь разжимал челюсти, выпуская добычу. Петли скрежетали, осыпая ржавчину.

Пыль столбом. Солнце в зените выжигало тени, делая мир плоским и контрастным.

Тишина. Никаких труб, никаких криков «Deus Vult». Момент был слишком тяжелым для триумфа.

Из черного провала ворот потекли люди. Гарнизон. Защитники. Те, кто держал город против объединенной мощи Европы.

Это были не воины. Тени. Скелеты, обтянутые пергаментной кожей. Глаза провалились в черепа, губы потрескались. Они шли, спотыкаясь, опираясь на копья как на посохи. Доспехи висели на них мешками. Запаха еды не было — от колонны несло ацетоном и болезнью. Голод.

Напротив, в сверкающем строю, стояли победители. Рыцари в полированных латах, сытые кони, яркие попоны, шелковые знамена, трепещущие на ветру. Контраст резал глаз. Золото против пыли. Жир против костей.

Виктор стоял в первом ряду оцепления гвардии. Шлем снят, лицо каменно-спокойное. Фальшион в ножнах, но рука лежит на рукояти. Привычка.

Мимо проходил сарацинский командир. Высокий, гордый старик, несмотря на лохмотья. Взгляд черных глаз скользнул по рядам крестоносцев. В этом взгляде не было поражения. Только презрение. Старик сплюнул под копыта коня Ричарда.

Король Англии, возвышающийся над толпой как рыжегривый лев, лишь усмехнулся. Ричарду нравилась дерзость. Он уважал силу, даже сломленную.

— Дорогу! — рявкнул глашатай.

Колонна двинулась внутрь.

Улицы Акры встретили прохладой и вонью. Узкие, извилистые переулки, каменные стены, нависающие балконы, закрытые резными решетками. Под ногами хрустело битое стекло и керамика. Следы пожаров, следы обстрелов.

Но город был жив. И богат. Сквозь проломы в стенах складов виднелись тюки с шелком, бочки с пряностями, горы зерна (которое гарнизон берег, умирая от голода, по приказу Саладина).

Солдаты крутили головами. Жадность зажигалась в глазах. Руки чесались. Каждый видел здесь свою долю. Золото. Женщины. Вино.

Виктор шел, не глядя по сторонам. Взгляд сканировал крыши, окна, темные провалы дверей. В городе могли остаться фанатики. Ассасины. Смертники.

Сзади, в обозе, ехала телега с лекарями и прачками. Там была Елена. Виктор чувствовал ее присутствие спиной, как чувствуют тепло костра в зимнем лесу.

В центре города, у главной мечети, которую уже начали спешно переделывать в собор, процессия остановилась. Епископ, сухой и желчный, в белоснежной рясе, поднял крест. Начался молебен. Латынь звучала чужеродно среди минаретов и арабской вязи на стенах.

Виктор отошел в тень арки. Ему не было дела до бога. Его бог жил в стали и крови, и сегодня он спал.

Мимо пробегали мародеры — генуэзцы, уже начавшие грабить дома в своем квартале. Крики, звон разбитой посуды. Дисциплина трещала по швам. Ричард закрывал на это глаза. Солдатам нужно выпустить пар.

К Виктору подошел Жан. Оруженосец тащил огромный медный кувшин и сверток дорогой ткани.

— Гляди! — шепот захлебывался от восторга. — В первом же доме! Там этого добра навалом! Виктор, мы богаты!

— Брось, — голос глухой.

— Что?

— Брось это. Ищи дом. Не для грабежа. Для жилья. Крепкий. С замком. Вдали от порта, там будет резня.

Жан моргнул, прижимая кувшин к груди.

— Зачем? Нам казармы дадут…

— Для нее.

Оруженосец понял. Взгляд метнулся к обозу. Кивнул. Серьезность момента стерла алчность с лица.

— Понял. Есть на примете один. В квартале госпитальеров. Там потише. Стены — метр толщиной.

— Веди.

Виктор отделился от строя. Никто не заметил. В хаосе победы, когда вино начало литься рекой, а молитвы смешались с проклятиями, один солдат перестал иметь значение.

Акра пала. Теперь она станет могилой для одних и сокровищницей для других. Для Виктора она должна была стать домом. Пусть ненадолго.

Дом стоял в тупике, увитый высохшим плющом. Камень старый, желтый, теплый на ощупь. Дубовая дверь, обитая железом, выглядела надежно. Внутри пахло пылью, сушеными травами и… покоем.

Прежние хозяева ушли или умерли. Вещи остались лежать на своих местах: циновки на полу, медная посуда на полках, детская игрушка — деревянная лошадка — в углу.

Виктор внес узел с вещами Елены. Поставил на пол.

Следом вошла она. Осторожно, боком, словно боясь спугнуть тишину. Сняла платок. Волосы рассыпались по плечам.

В комнате было сумрачно. Свет пробивался сквозь резные ставни узкими полосами, в которых танцевали пылинки.

— Бейт, — прошептала Елена, касаясь стены ладонью.

— Стены толстые, — буркнул Виктор, проверяя засов на двери. Железо лязгнуло, входя в паз. Надежно. — Окно узкое, человек не пролезет. Сюда никто не сунется. Госпитальеры патрулируют улицу.

Он обошел комнату. Инстинкт проверял периметр. Здесь — выход на крышу. Можно использовать для бегства. Здесь — подвал. Можно спрятаться.

Елена стояла посреди комнаты и смотрела на него. В руках она все еще сжимала серебряный гребень.

— Ты останешься? — вопрос повис в воздухе, хрупкий, как стекло.

Виктор остановился у окна. Через щель в ставнях было видно кусок неба и флаг с крестом на соседней башне. Долг. Контракт. Клятва.

— Не могу. Ричард требует гвардию во дворце. Будет пир. Нужно охранять пьяных королей, чтобы они не перерезали друг другу глотки.

Плечи Елены чуть опустились. Но она кивнула. Женщина войны. Она знала правила.

— Я вернусь утром, — добавил он быстро, чувствуя укол вины. — Принесу еды. Воды. Чистой.

Он подошел к ней. В полумраке его лицо казалось мягче. Тени скрадывали шрамы.