Жан стоял перед ним. В руках — обломок того самого каната и камень. Трясся, как осиновый лист, но не убегал. Закрывал собой командира.

Мародеры не спешили. У них были ножи и дубинки. Они видели, что сопротивление бесполезно. Они играли.

Один из них, щербатый, в грязной чалме, ткнул палкой в сторону Жана, заставляя парня отшатнуться.

— Уходи, крысеныш, — сказал мародер на ломаном лингва франка. — Оставь старика. Нам нужны сапоги и кольчуга. Ты нам не нужен.

— Нет! — взвизгнул Жан. — Пошли вон! Мой друг придет! Он вернется! Он вас всех убьет!

— Твой друг кормит рыб, дурачок. Мы видели, как он прыгнул. Никто не выживает с такой высоты.

Мародер замахнулся дубинкой. Жан зажмурился, выставив вперед камень.

Виктор вышел из тени.

Он был мокрым, в одной рваной рубахе, босой (сапоги еще не надел, нес в руках, чтобы не шуметь). Волосы прилипли к черепу, открывая страшное лицо, похожее на череп. Голубые глаза горели в сумерках инфернальным светом.

— Рыбы подавились, — сказал он.

Мародеры обернулись.

Увидели гиганта.

Щербатый рассмеялся.

— Еще один утопленник! Гляди, Ахмед, этот сам пришел. И ножик принес.

Он двинулся на Виктора, поигрывая дубинкой.

— Отдай нож, франк. И живи.

Виктор не стал отвечать.

Он бросил сапоги, которые держал в левой руке. Прямо в лицо щербатому. Тяжелые, мокрые ботфорты с окованными носами.

Удар был, как кирпичом. Мародер взвыл, схватившись за разбитый нос.

В ту же секунду Виктор метнулся вперед.

Прыжок тигра.

Правая рука с мизерикордией вошла в шею второго мародера. Точно. Глубоко.

Выдернул.

Разворот.

Третий мародер попытался ударить ножом. Виктор перехватил руку. Хруст запястья. Удар лбом в переносицу.

Враг упал.

Щербатый, ослепленный болью, пытался нашарить свою дубинку.

Виктор подошел к нему. Спокойно. Без спешки.

Взял за горло. Поднял над землей.

Мародер сучил ногами, хрипел, глядя в ледяные глаза смерти.

— Сапоги, — сказал Виктор, — нужно носить на ногах. А не ловить лицом.

Сжал пальцы.

Хруст гортани поставил точку.

Тело упало на гальку.

Тишина вернулась. Только шум прибоя.

Виктор вытер нож о халат убитого. Подошел к своим.

Жан выронил камень. Смотрел на Виктора, не веря глазам. Рот открывался и закрывался, как у рыбы.

— Ты… ты…

— Я.

— Ты прыгнул… в море…

— Вода мягкая.

Бертран застонал, пытаясь приподняться.

— Крид… сукин ты сын… Я знал. Я знал, что черти тебя не примут. Слишком много конкуренции в аду.

Виктор присел рядом с сержантом. Осмотрел ногу.

Открытый перелом голени. Кость торчит наружу, белая, острая. Крови много.

— Плохо, — констатировал Виктор.

— Знаю, что плохо. Отрежут?

— Если донесем до лекарей — может, спасут. Если нет — гангрена.

Виктор посмотрел наверх, на скалы.

— Подниматься здесь нельзя. Слишком круто. Придется идти берегом. До старой гавани. Там пологий спуск. Миля, не меньше.

— Я не дойду, — прохрипел Бертран. — Бросьте меня. Я свое отвоевал. Дайте нож, и уходите.

— Мы не бросаем своих.

Виктор встал. Надел трофейные сапоги. Подошли. Чуть велики, но не жмут.

Подошел к Бертрану.

— Жан, держи ногу. Чтобы не болталась. Я подниму.

— Ты надорвешься! — возразил Жан. — Ты сам еле стоишь! Ты весь синий!

— Поднимай.

Виктор взвалил сержанта на плечи. Тяжесть придавила к земле. Спина, только что зажившая, отозвалась протестующим гулом. Ноги дрожали.

Но он выпрямился.

— Пошли.

Путь по берегу превратился в крестный ход.

Каждый шаг по гальке давался с боем. Ноги вязли, скользили. Груз на плечах казался свинцовым. Бертран стонал сквозь зубы при каждом толчке, проклиная все на свете.

Жан шел рядом, поддерживая поврежденную ногу командира, стараясь смягчить тряску.

— Терпи, сержант, — шептал парень. — Немного осталось. Виктор нас вытащит. Он двужильный. Он голем.

Виктор не слушал. Он вошел в транс.

Шаг. Вдох. Шаг. Выдох.

Мир сузился до пятна света перед глазами.

Зверь внутри выл от усталости, требуя лечь и сдохнуть.

Но человек тащил.

Потому что Бертран дал ему воды в шахте. Потому что Бертран не сдал его, когда он сбежал.

Долг платежом красен.

Они дошли до старой гавани, когда уже совсем стемнело.

Здесь было людно. Солдаты, мародеры, беженцы. Хаос.

Но здесь были и патрули короля.

— Свои! — заорал Жан, увидев факелы с крестами. — Помогите! Раненый!

К ним подбежали санитары. Сняли Бертрана с плеч Виктора, уложили на носилки.

Сержант схватил Виктора за руку. Хватка слабая, горячая.

— Крид… — прошептал он. — Спасибо. Ты… ты человек. Самый человечный из всех нас.

Его унесли.

Виктор остался стоять на коленях в песке. Сил встать не было.

Жан сел рядом. Обнял колени руками.

— Мы сделали это, Виктор. Мы взяли Акру. И мы живы.

Виктор посмотрел на город.

Над Акрой поднимались столбы дыма. Пожары освещали небо заревом. Крики резни стихли, сменившись пьяными песнями победителей.

Город пал.

Но цена…

Виктор чувствовал пустоту. Огромную, звенящую пустоту внутри.

Он отдал все. Силу, ярость, кровь.

Он был пустой оболочкой.

Ему нужно было наполниться.

Не едой. Не водой. Не сном.

Он посмотрел на восток. На темные холмы, едва различимые на фоне горящего неба.

Там.

Там был источник.

— Жан, — голос Виктора был едва слышен.

— Что? Воды? Еды?

— Иди в лагерь. Найди палатку. Спи.

— А ты?

— Я скоро приду.

Виктор поднялся.

Ноги не слушались, но он заставил их идти.

Не в лагерь. Не к победным кострам, где делили добычу и пили вино.

Он пошел в темноту.

Прочь от войны.

К тому единственному месту, где он мог перестать быть героем, зверем, големом.

Где он мог быть просто усталым путником.

Путь к холмам занял вечность. Он падал, вставал, полз.

Но запах тимьяна вел его.

И когда он увидел очертания арки, когда услышал журчание воды, он понял, что дошел.

Он не стал стучать в дверь.

Он просто упал у порога.

Лицом в траву.

Последнее, что он слышал перед тем, как провалиться в небытие, был скрип открываемой двери и быстрые, легкие шаги.

И голос.

— Азраил… ты вернулся.

Тяжесть.

Это было первое, что ощутила Елена, когда открыла дверь на стук упавшего тела. Не страх, не радость узнавания, а невыносимая, мертвая тяжесть огромного тела, лежащего на пороге. Виктор был похож на выброшенного штормом кита — мокрый, пропитанный солью, кровью и тиной, неподвижный, как скала.

Втащить его внутрь казалось невозможным. Он весил больше, чем два мешка зерна, больше, чем каменный блок, который он сам сдвинул неделю назад.

Елена уперлась ногами в земляной пол. Схватила его за ворот мокрой рубахи. Потянула.

Ткань затрещала. Тело сдвинулось на дюйм. Сапоги прочертили борозды в пыли.

— Помоги мне… — прошептала она, зная, что он не слышит. — Не будь камнем, Азраил. Будь водой. Теки.

Рывок. Еще рывок. С хрипом, с болью в пояснице.

Она затащила его в погреб, как муравей тащит жука. Ноги остались у порога, но голова и плечи были уже в тепле.

Закрыть дверь.

Дубовая створка, обитая железом — его работа, его подарок — захлопнулась, отсекая вой ветра и далекий гул горящего города. Лязгнул засов.

Тишина.

Только тяжелое, булькающее дыхание гиганта и треск углей в очаге.

Елена опустилась на колени рядом с ним.

В свете масляной лампы он выглядел страшно. Лицо серое, губы синие. Кожа сморщилась от долгого пребывания в воде. Волосы облепили череп черными водорослями. Из многочисленных порезов на руках и ногах сочилась сукровица, смешанная с морской водой.

Он дрожал. Крупная, колотущая дрожь сотрясала все тело, заставляя зубы стучать. Гипотермия. Море высосало тепло из реактора, который и так работал на пределе.