Удар.

Топор врубился в плоть. Кольчуга лопнула, звенья впились в мясо. Лезвие дошло до кости, застряло в ключице.

Боль вспыхнула белой сверхновой. Мир стал черно-белым.

Жан взвизгнул, увидев, как топор вошел в тело его защитника.

Мамлюк оскалился, пытаясь выдернуть оружие для второго удара. Топор застрял. Кость держала лезвие крепко.

Виктор не упал.

Он посмотрел в глаза врагу. В упор.

Зрачки Виктора заполнили весь глаз. Голубая бездна.

— Мое, — прорычал он.

Левая рука Виктора схватила древко топора. Удержала. Не дала выдернуть.

Правая рука с фальшионом снизу вверх. Под ребра. В незащищенный бок, где пластины доспеха расходились при замахе.

Лезвие вошло по самую рукоять. Виктор провернул клинок внутри.

Мамлюк захрипел. Его пальцы разжались, отпуская топор. Он осел, глядя на Виктора с удивлением. Как может стоять человек с разрубленным плечом?

Виктор выдернул фальшион. Тело врага рухнуло под ноги.

Топор все еще торчал в плече Виктора. Рукоять дрожала.

Кровь текла ручьем, заливая левый бок.

Жан смотрел на это, открыв рот.

— Ты… у тебя топор…

— Вытащи.

— Что⁈

— Вытащи! Сейчас! — рев, полный боли и ярости.

Жан, трясясь, схватился за древко обеими руками. Уперся ногой в бедро Виктора.

— Тяни!

Рывок.

Хруст кости. Звук мокрого всасывания.

Топор вышел. Кровь хлынула пульсирующим фонтаном. Артерия? Возможно.

Виктор пошатнулся.

Жан выронил окровавленный топор, подхватил гиганта.

— Держись! Лекаря!

— Молчать! — Виктор оттолкнул парня.

Он прижал правую ладонь к ране. Вдавил пальцы в развороченное мясо. Прямо в открытую рану.

Стиснул зубы так, что послышался скрежет эмали.

Руны под одеждой вспыхнули. Жар. Нестерпимый жар внутри тела. Словно в топку бросили ведро угля.

Регенерация включилась на полную мощность. Ресурсы организма, накопленные за дни покоя и сытости (спасибо Елене и зайцам), сгорали мгновенно.

Кровь под ладонью загустела. Превратилась в клей. Мышцы дернулись, стягиваясь. Кость, разрубленная топором, начала срастаться с тошнотворным скрипом.

Виктор стоял, опустив голову, тяжело дыша. Вокруг кипел бой. Солдаты Бертрана теснили сарацин, расширяя плацдарм. Никто не смотрел на раненого героя — всем было не до того.

Десять секунд. Двадцать.

Виктор убрал руку. Крови больше не было. Только огромный, уродливый рубец, который еще дымился на холодной утренней заре. Рука действовала. Плечо двигалось.

Он поднял фальшион.

— Идем, — сказал он Жану. Голос был хриплым, слабым, но твердым.

— Ты… ты должен умереть… — прошептал Жан.

— Я обещал вернуться.

Сверху раздался новый звук. Свист.

Не стрелы.

Горшки.

Защитники башни поняли, что пехотой сбросить штурмующих не удается. Они пустили в ход главный козырь.

Глиняные сосуды летели с верхних ярусов башни. Они разбивались о камни парапета, о доски моста, о шлемы рыцарей.

Жидкость. Черная, маслянистая. Нефть.

Запах серы и смерти.

— Огонь! — крик ужаса прокатился по рядам.

Факел упал сверху.

Мир окрасился в изумрудный цвет. Греческий огонь вспыхнул.

Пламя не разгоралось постепенно — оно взрывалось. Стена огня отрезала авангард от моста. Доски осадной башни, пропитанные маслом за недели подготовки, вспыхнули как спички.

Виктор оглянулся.

Путь назад был отрезан. Мост горел. Люди на мосту превратились в живые факелы. Они кричали, прыгали вниз, в ров, разбиваясь о камни или тонули в воде под весом доспехов.

Они остались на стене. Два десятка человек. Отрезанные от армии стеной зеленого пламени, которое нельзя потушить водой.

— В башню! — заорал Бертран, размахивая мечом. У сержанта обгорела бровь и часть бороды. — Внутрь! Там огня нет! Пробиваемся к лестницам!

Это было самоубийство. Лезть в чрево вражеской цитадели, где каждый поворот — засада. Но оставаться на стене означало сгореть заживо. Жар от пожара уже опалял кожу. Воздух выгорел, дышать было нечем.

Виктор схватил Жана за шиворот.

— Бегом!

Они рванули к дверям, ведущим внутрь Проклятой Башни.

Двери были дубовыми, окованными железом. Закрыты.

— Ломай! — Бертран ударил плечом. Бесполезно.

Солдаты начали рубить дерево топорами. Щепки летели. Медленно. Слишком медленно. Огонь подбирался к пяткам.

Виктор растолкал рубящих.

— Отойди.

Он встал перед дверью.

Вдох.

Он представил Елену. Ее руки. Ее запах.

«Ты защитник. Твои руки могут строить. И могут ломать».

Он не стал бить плечом. Он ударил ногой.

Удар пришелся в область замка.

Нога Виктора — это поршень гидравлического пресса. Сила, накопленная веками, сконцентрированная в одной точке.

Грохот.

Железо не выдержало. Засов вырвало вместе с куском камня. Дубовые створки распахнулись внутрь, сорвавшись с петель.

Проход открыт.

Темнота внутри башни дыхнула прохладой и запахом специй.

— Внутрь! Все внутрь! — скомандовал Виктор.

Отряд хлынул в проем, спасаясь от огня.

Последним вошел Виктор.

Он обернулся.

За его спиной бушевало зеленое море. Осадная башня «Громовержец» превратилась в гигантский погребальный костер. Мост рухнул в ров.

Они были одни. Во чреве врага.

И единственный путь был — вниз. Через гарнизон. Через тысячи клинков.

Виктор захлопнул остатки дверей, подпер их обломком балки. Дым просачивался сквозь щели, но огонь остался снаружи.

Темнота.

Только глаза солдат, полные животного страха, светились в полумраке.

И голубые огоньки глаз Виктора.

— Проверить оружие, — его голос звучал в эхе каменного коридора как приговор. — Мы идем в гости к дьяволу. Ведите себя прилично.

Он шагнул первым в темноту винтовой лестницы.

Плечо ныло фантомной болью, напоминая о цене жизни. Но запах руты в воротнике остался. И пока он его чувствовал — он был бессмертен.

Потому что там, в холмах, стынет суп.

И это была единственная причина, по которой Акра сегодня падет. Или подавится.

Зеленый ад остался за спиной. Толстые дубовые двери, подпертые обломком балки, отсекли рев пламени и вопли сгорающих заживо, но не смогли остановить жар. Камень стен нагревался. Дым, едкий и жирный, полз сквозь щели, стелился по полу змеями, заполняя легкие гарью.

Внутри Проклятой Башни царил сумрак. После ослепительного солнца и вспышек греческого огня глаза слепли. Тьма казалась плотной, осязаемой субстанцией.

Отряд, задыхаясь, сползал по стене. Кашель. Хрипы. Звон падающего оружия.

Из двадцати человек, поднявшихся на стену, в башню ворвались семеро. Семеро крыс, загнанных в лабиринт, где за каждым поворотом ждал кот.

Бертран сорвал шлем. Лицо сержанта представляло собой маску из крови и копоти. Половина усов сгорела, кожа на щеке вздулась пузырями.

— Перекличка… — просипел он, сплевывая черную слюну.

— Жан здесь, — тонкий голос из угла.

— Томас… ранен в ногу.

— Гастон… жив.

— Виктор.

— Здесь.

Голос гиганта прозвучал из самой гущи тьмы, от лестничного пролета. Виктор не сидел. Он стоял, прислушиваясь к утробе башни. Его глаза, привыкшие к ночной охоте, уже перестроились. Серый камень. Черные провалы бойниц. Винтовая лестница, уходящая вниз, в неизвестность.

— Они идут, — сказал Виктор.

— Кто? — дернулся Жан.

— Все.

Снизу нарастал шум. Топот множества ног. Крики на арабском. Лязг доспехов. Гарнизон башни, поняв, что враг прорвался внутрь, поднимался, чтобы выбить пробку.

Ситуация патовая. Сверху — огонь и запертая дверь. Снизу — армия. Они в мышеловке на верхнем ярусе.

— Баррикаду! — рявкнул Бертран, пытаясь встать. Ноги сержанта дрожали. — Тащите все к лестнице!

Тащить было нечего. Пустой каменный мешок. Только тела убитых стражников, которые лежали здесь до их прихода.

Виктор подошел к трупам. Поднял одного мамлюка за пояс и шиворот. Швырнул на ступени. Поднял второго. Третьего.