Ужин был скудным. Жидкая похлебка из прогорклого зерна и той самой воды из реки Белус, которую принесли днем. Вкус тины и крови никуда не делся, но после варки стал глуше, уступив место запаху дыма. Солдаты ели молча, торопливо, стуча деревянными ложками о края мисок. Никто не знал, удастся ли доесть.

Виктор сидел у своего куска стены, скрестив ноги. Миска в руках казалась наперстком. Он не торопился. Каждое движение ложки ко рту — выверенный, механический ритм. Челюсти перемалывали недоваренное зерно в муку. Рядом Жан «Крыса» вылизывал свою посуду, стараясь собрать все до последней капли, и косился на небо.

Небо гудело.

Это был не гром. Это был звук натяжения гигантских жил. Скрип дерева, толщиной с корабельную мачту. Стук стопоров. А потом — резкий, свистящий выдох, когда рычаг требушета отправлял груз в полет.

— «Злой Сосед» проснулся, — пробормотал старый солдат с перевязанной головой, сидевший у соседнего костра.

«Злой Сосед» — так крестоносцы прозвали огромный камнемет, установленный на Проклятой Башне. Машина смерти, способная швырять камни весом в триста фунтов на полмили.

Свист перешел в рев. Черная точка на фоне звезд стремительно увеличивалась. Удар.

Земля подпрыгнула. Где-то в сотне шагов, в секторе фландрских наемников, раздался треск ломающихся опор и крики. Камень угодил точно в скопление палаток. Звук удара о мягкое — о тела и тряпье — был тошнотворным. Мокрый шлепок, за которым последовала тишина, а затем вой.

Но это был только пристрелочный.

Следом заговорили остальные машины. Со стен Акры, с башен и куртин, в небо взмыли десятки снарядов. Не только камни. Горшки. Глиняные сосуды, оставляющие в воздухе дымный хвост.

— Греческий огонь! — крик дозорного сорвался на фальцет. — Воды! Песка!

Горшки падали без грохота. Они разбивались с глухим звоном, и содержимое выплескивалось наружу. Жидкость, черная и маслянистая, вспыхивала от контакта с воздухом. Пламя было не красным и не желтым. Оно было изумрудно-зеленым, с синими языками, неестественным, химическим. Оно ревело, пожирая все, к чему прикасалось.

Один горшок упал совсем рядом, у коновязи. Сухое сено вспыхнуло мгновенно, как порох. Лошади, привязанные к столбам, забились в истерике, рвали веревки. Запах паленой шерсти и жареного мяса ударил в нос, перебивая вонь нечистот.

— Подъем! — Бертран уже был на ногах, размахивая факелом. — Тушить! Сбивайте пламя песком! Не лить воду, идиоты, водой только разнесете!

Лагерь превратился в муравейник, в который сунули горящую палку. Люди метались, сталкиваясь друг с другом. Тени от зеленого огня плясали на палатках, удлиняясь, искажаясь, превращая солдат в демонов.

Виктор отставил пустую миску. Встал. Новые сапоги уверенно топтали землю, дрожащую от ударов. Спокойствие. В центре хаоса, где люди теряли рассудок от страха, он оставался осью, вокруг которой вращалась паника.

Глаза отражали зеленые всполохи. Зрачки сузились. Огонь. Древний враг и древний друг.

Он схватил лопату. Не как оружие — как инструмент спасения.

— Жан, песок! — голос перекрыл рев пламени. — Кидай землю!

Они подбежали к горящей палатке интенданта. Там хранились запасы провизии, стрелы и масло. Если рванет — половина сектора взлетит на воздух. Ткань шатра уже горела, огонь лизал ящики.

Виктор не стал сбивать пламя тряпками, как делали другие. Он вогнал лопату в грунт, вывернул ком земли и швырнул его в центр огня. Еще раз. Еще. Земля — единственное, что может задушить дьявольское пламя.

Жан, кашляя от едкого дыма, помогал руками, сгребая пыль и швыряя ее в огонь.

— Быстрее! — орал Бертран, пытаясь оттащить ящик со стрелами. Дерево дымилось.

Внезапно воздух разорвал новый свист. Ближе. Гораздо ближе.

Виктор почувствовал это кожей. Изменение давления. Вибрация воздуха. Снаряд шел прямо на них.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Он бросил лопату, шагнул к Жану, сгреб его за шиворот одной рукой и швырнул на землю, за кучу мешков с зерном. Сам упасть не успел. Только сгруппировался, втянув голову в плечи и выставив щит над головой, хотя понимал — от прямого попадания щит не спасет.

Удар пришелся в трех шагах.

Каменный шар размером с голову быка врезался в землю, подняв фонтан грязи и осколков. Ударная волна ударила Виктора в грудь, как таран. Ноги оторвались от земли. Его отбросило назад, в горящую палатку.

Спина встретилась с ящиками. Хруст дерева. Боль. Жар.

Гамбезон на спине задымился. Виктор лежал на ящиках, оглушенный, в глазах плыли красные круги. В ушах звенело, словно внутри черепа ударили в колокол.

Он попытался вдохнуть. Воздуха не было. Только дым и жар.

Надо встать.

Рука нащупала опору. Горячее дерево. Кожа на ладони зашипела, но боли не было. Только информация: температура критическая. Ткань повреждена.

Виктор рывком поднялся. Стряхнул с себя горящие обломки палатки. Гамбезон тлел, прожженный в нескольких местах, но тело под ним уже начало работу. Клетки делились, затягивая ожоги, восстанавливая лопнувшие от удара капилляры.

Он шагнул сквозь дым.

Жан. Где Жан?

Куча мешков была разбросана. На месте, где лежал парень, дымилась воронка.

— Жан!

Из-под завала мешков показалась рука. Тонкая, грязная рука, судорожно скребущая землю.

Виктор подскочил, отшвырнул тяжелый мешок с зерном, словно подушку. Жан лежал, свернувшись в позе эмбриона, засыпанный землей и зерном. Из ушей текла кровь — контузия. Глаза открыты, зрачки расширены, смотрят в никуда.

— Вставай.

Виктор рывком поставил его на ноги. Жан пошатнулся, ноги подогнулись, он повис на руке гиганта как тряпичная кукла.

— Я… я ничего не слышу… — прошамкал он, глядя на губы Виктора.

Вокруг продолжался ад. Камни падали с неба с методичностью метронома. Каждый удар — новые крики, новые смерти. Акра перемалывала осаждающих.

Взгляд Виктора выхватил фигуру в черном, стоящую посреди хаоса.

Священник. Отец Томас.

Высокий, сутулый, в грязной рясе, поверх которой надета ржавая кольчуга. Он не бежал. Не тушил огонь. Он стоял на коленях над разорванным пополам солдатом и молился. Одной рукой он сжимал крест, другой — пытался запихнуть выпавшие внутренности обратно в живот умирающего. Бессмысленное, безумное действие милосердия.

Огонь подбирался к ним. Зеленая жижа текла по земле ручьем, огибая препятствия, стремясь к живой плоти.

Священник не замечал огня. Он смотрел в глаза умирающего и шептал латынь, перекрикивая грохот.

— Ego te absolvo…

Виктор понял: сейчас они сгорят. Оба.

Он бросил Жана в укрытие за уцелевшей стеной.

— Сиди здесь.

Два прыжка. Тяжелые сапоги топтали горящую землю, не чувствуя жара. Виктор подлетел к священнику.

— Уходи!

Томас поднял голову. Лицо красное, глаза водянистые, безумные, но в них нет страха. Только фанатичная покорность.

— Душу… надо спасти душу… — прошептал он, не отпуская руку умирающего.

Солдат уже не дышал.

— Душа ушла. Тело осталось.

Виктор схбил священника за шиворот рясы, вздернул на ноги. Томас был тяжелым, но для Виктора он весил не больше мешка с соломой.

— Пусти! Это грех! Оставлять…

— Грех — это сдохнуть глупо, — прорычал Виктор ему в лицо.

Зеленая волна огня накрыла тело солдата. Труп вспыхнул. Запах горелого мяса стал невыносимым.

Виктор потащил священника прочь, за каменный выступ. Они упали в грязь за секунду до того, как на место, где они стояли, рухнул еще один горшок с греческим огнем. Взрыв. Пламя лизнуло подошвы сапог Виктора, опалив кожу, но не причинив вреда.

Отец Томас сидел у стены, тяжело дыша. Руки тряслись. Он шарил по груди, искал флягу. Нашел. Сделал жадный глоток вина, которое всегда носил с собой «для причастия».

— Ты… — он посмотрел на Виктора. Взгляд священника сфокусировался. — Ты прошел по огню. Я видел. Огонь не тронул тебя.

Виктор отряхнул тлеющий рукав. Кожа под ним была красной, но уже бледнела на глазах.