— Ты похоронишь нас всех! Своды не выдержат! Над нами дворец!

— Дворец построят новый. А эту яму нужно засыпать.

Виктор посмотрел на Голема, шлепающего по луже нафты. На тела детей. На безумного старика.

— Ignis purgat. (Огонь очищает).

Бросок факела.

Пламя коснулось жидкости.

Взрыв не был мгновенным. Сначала был вдох — воздух всосало в эпицентр. А потом — выдох Ада.

Стена огня взметнулась до потолка. Бочки детонировали одна за другой.

БАБАХ! БАБАХ!

Голем вспыхнул как сухая ветка. Рев боли перекрыл грохот. Монстр метался, разбрасывая горящую смесь, поджигая все вокруг.

Алхимики горели. Сильвиус пытался бежать к потайному выходу, но взрывная волна швырнула его в чан с кислотой.

Виктор бежал к выходу. К железной двери.

Позади рушился мир. Температура скакнула до плавильной печи.

Опорные колонны, охваченные пламенем и ударами взрывов, начали трескаться. Потолок — пол Латеранского дворца — пошел трещинами. Камни весом в тонны начали падать вниз.

Дверь.

Механизм поврежден взрывом. Створка заклинила наполовину.

Щель узкая.

Протиснуться. Плащ горит. Кожа на спине пузырится от жара.

Рывок наружу. В коридор.

Взрыв за спиной выбил дверь окончательно, впечатав ее в противоположную стену коридора, едва не размазав Виктора.

Облако пыли, дыма и огня вырвалось следом, как язык дракона.

Бежать. Вверх по лестнице.

Земля тряслась. Стены коридора ходили ходуном. Весь подземный комплекс складывался внутрь, как карточный домик.

Лестница рушилась. Ступени уходили из-под ног.

Прыгать через пролеты. Цепляться за перила. Подтягиваться.

Грохот снизу был таким, что казалось, раскололась планета. Лаборатория, Магистр, мертвые дети, голем — все превращалось в слоеный пирог из камня и пепла.

Выход в часовню.

Пол часовни вздыбился и треснул. Мраморные плиты разошлись. Золотой подсвечник упал, покатившись по наклонной плоскости.

Виктор вывалился в неф. Грязный, окровавленный, дымящийся.

Снаружи, в Риме, люди, наверное, думали, что началось землетрясение.

Он лежал на полу, глядя в потолок, где лики святых смотрели на него с укоризной.

Под ним, глубоко в земле, умирала тайна Ордена. Сердце змеи остановилось. Больше не будет «Валериев». Цепочка прервана.

Медленно встать. Регенерация боролась с ожогами, стягивая кожу, причиняя зудящую боль.

Отряхнуть пепел с колен. Пепел, в котором смешались дерево, бумага и кости детей.

Это был самый тяжелый грех. Но и самый необходимый.

Выход из дворца. Никто не остановит. Стража в панике бегала по двору, крича о землетрясении.

Виктор прошел сквозь хаос, как призрак.

Осталось последнее.

Собор Святого Петра. И старик, который ждет.

Рассвет уже красил небо в цвет запекшейся крови.

Идти было тяжело. Ноги налились свинцом. Душа… если она была… весила еще больше.

Но путь должен быть завершен.

Tabula Rasa почти чиста. Осталась одна клякса.

На запад. Через Тибр. К Ватиканскому холму.

Тишина следовала за ним по пятам.

Рассвет. Собор Святого Петра (Старая Базилика). Ватиканский холм.

Рим просыпался под звон колоколов, но этот звон был тревожным, надтреснутым. Город гудел, как разворошенный палкой муравейник: пожар на вилле Орсини, подземные толчки в Латеранском дворце, выпотрошенные тела на Аппиевой дороге. Страх, липкий и холодный, полз по брусчатке улиц вместе с утренним туманом с Тибра, проникая в спальни и церкви.

Но здесь, на Ватиканском холме, в тени древней Базилики Константина, царил покой. Мертвый, величественный покой.

Старый собор, возведенный на костях Апостола девять веков назад, давил своей массой. Его деревянная крыша скрипела на ветру, золотые мозаики на фасаде выцвели от времени и дождей, а широкие мраморные ступени были стерты до углублений миллионами коленей паломников. Это было место не для триумфа. Это было место для смирения и финала.

Фигура, поднимающаяся по ступеням, не выглядела смиренной.

Плащ превратился в лохмотья, пропитанные гарью, чужой кровью и химической вонью разрушенной лаборатории. Сапоги оставляли грязные, влажные следы на священном камне. Кожа на лице и руках была красной, воспаленной, местами покрытой черной коркой ожогов, но под этой коркой уже бугрилась, формируясь заново, чистая, молодая плоть.

Стража у входа — двое сонных алебардистов в помятых кирасах — даже не шелохнулась. Они смотрели сквозь пришедшего. Возможно, приняли за нищего, пострадавшего в ночных пожарах. Или аура смерти, исходящая от странника, была настолько плотной, что инстинкт самосохранения приказал им ослепнуть и онеметь.

Толчок тяжелой двери.

Внутри пахло ладаном, старым, рассохшимся деревом и сыростью склепа. Огромный пятинефный зал уходил в полумрак, пронзаемый косыми, пыльными лучами света, бьющими из верхних окон. В этих столбах света танцевали пылинки — словно души забытых грешников, не нашедшие покоя.

Шаги эхом отражались от колонн, украденных императорами из языческих храмов для строительства дома Господня.

В соборе было пусто. Утренняя месса еще не началась. Лишь где-то в боковом приделе сгорбленная старуха мыла пол, шаркая мокрой тряпкой по плитам.

Цель была впереди. У самой Исповедальни Святого Петра, над местом погребения Первого Папы.

Там, на простой деревянной скамье, сидел человек.

Он был стар. Настолько стар, что казалось, кожа — это желтый пергамент, натянутый прямо на череп. Белая мантия Великого Магистра Ордена Святого Георгия висела на нем, как саван на скелете. Руки, сухие и узловатые, перевитые синими венами, сжимали простой деревянный крест.

Он не молился. Он ждал.

Виктор остановился в десяти шагах.

Магистр поднял голову. Его глаза были молочно-белыми. Слепыми. Но он видел. Видел больше, чем зрячие, опираясь на иное зрение.

— Venisti tandem, — голос старика был похож на шелест сухих осенних листьев, гонимых ветром по камням. (Наконец-то ты пришел).

— Ты знал, что я приду.

— Я знал это с 1099 года. Когда увидел тебя под стенами Иерусалима, в пыли и крови сарацинов. Ты тогда был моложе. Или мне так казалось. Твои волосы сияли на солнце как золото, а глаза были холоднее льда.

Старик закашлялся. Сухой, лающий кашель эхом разнесся по пустой базилике, потревожив голубей под стропилами.

— Сильвиус мертв? — спросил Магистр, отдышавшись и вытирая губы платком.

— Все мертвы. Сильвиус. Ученики. Голем. Орсини. Ринальдо. Лоренцо.

— Хорошо.

Это слово повисло в воздухе, тяжелое, как могильная плита.

Виктор сделал шаг вперед. Рука инстинктивно легла на рукоять меча, но тут же опустилась. Меч здесь не нужен. Сталь бессильна против времени.

— Хорошо? — переспросил он, и голос прозвучал глухо. — Ты создал эту сеть. Ты потратил век, чтобы охотиться на меня. Ты вырастил чудовищ, чтобы убить одно чудовище.

— Не чтобы охотиться, сын мой. Чтобы наблюдать. И чтобы сдерживать.

Магистр попытался встать, опираясь на посох из полированного эбена. Ноги дрожали, отказываясь держать вес иссохшего тела.

— Мир — это весы, — прошептал он, устремив незрячий взор сквозь Виктора. — На одной чаше — порядок, смерть, закон, неизбежность конца. На другой — хаос, жизнь, аномалия. Ты — аномалия. Ты — ошибка Творения. Существо, которое отказалось умирать. Если бы о тебе узнали люди… настоящий хаос поглотил бы мир. Короли искали бы твоей крови, чтобы стать бессмертными. Церковь рухнула бы, ибо ты — живое доказательство того, что душа может быть прикована к телу навечно без Божьей воли.

— Поэтому вы пытались меня убить?

— Мы пытались сохранить баланс. Но теперь… — старик обвел дрожащей рукой пустой храм. — Теперь весы сломаны. Ты сжег архив. Ты убил исполнителей. Ты стер память.

— Я стер себя.

— Tabula Rasa, — кивнул Магистр, и тень улыбки коснулась тонких губ. — Чистая доска. Ты хочешь начать сначала? Без груза прошлого? Без шепота за спиной?