На пороге стоял человек.

Высокий. Плечи закрывали проем. Черный плащ пропитан водой и грязью, с краев капала красная жижа. Капюшон откинут. Лицо — спокойное, серое, как могильная плита. Глаза не отражали света свечей.

В руке — ничего. Пустые ладони.

Кардинал Орсини подавился перепелкой. Кусок мяса застрял в горле.

— Кто… кха… кто пустил⁈ Стража! Взять его!

Капитан швейцарцев, стоявший у колонны, мгновенно оценил угрозу.

— К оружию! Защищать Его Высокопреосвященство!

Шестеро гвардейцев двинулись на чужака, опустив алебарды в боевое положение. Стена пик.

Виктор шагнул навстречу.

Никакой спешки. Никакой суеты.

Первый гвардеец сделал выпад, целясь в грудь. Классический удар, способный пробить кольчугу.

Виктор не уклонился. Шаг влево. Минимальное движение. Древко алебарды скользнуло по мокрому плащу.

Левая рука перехватила древко.

Рывок.

Гвардеец, державший оружие двумя руками, полетел вперед, как кукла. Навстречу правому кулаку.

Удар пришелся в шлем. Сталь смялась, вогнувшись внутрь. Звук был похож на удар молота по ведру с мокрой глиной. Солдат рухнул, из-под забрала брызнула кровь.

Остальные пятеро дрогнули, но строй не сломали. Дисциплина.

— Рубите его! — визжал капитан.

Две алебарды опустились одновременно. Сверху вниз.

Виктор поднял руки. Не защищаться. Атаковать.

Он поймал оба лезвия ладонями. Сжал металл. Кожа на ладонях лопнула, но кости выдержали.

Рывок в стороны.

Сила была такова, что древки вырвало из рук нападавших. Гвардейцы по инерции столкнулись лбами.

Виктор отбросил оружие.

Прямой удар ногой в грудь ближайшего швейцарца.

Треск ломаемой грудины перекрыл шум дождя. Кираса вмялась до позвоночника. Тело отлетело на пять метров, сбив стол с закусками. Жареный вепрь и солдат смешались в кучу на полу.

Зал наполнился визгом. Женщины падали в обморок, мужчины лезли под столы. Кто-то пытался бежать к черному ходу.

Капитан гвардии, видя, что его людей убивают как детей, выхватил двуручный меч.

— Die, Monster!

Он был мастером. Удар был быстрым, профессиональным, нацеленным в шею.

Виктор нырнул под клинок.

Апперкот.

Кулак снизу вверх. В челюсть.

Голова капитана запрокинулась под неестественным углом. Шея сломалась с сухим щелчком. Шлем слетел, покатившись по мрамору.

Все кончилось за десять секунд. Элита Ватикана лежала на полу, превращенная в груду металла и мяса.

Виктор отряхнул руки. Кровь капала с костяшек, смешиваясь с дождевой водой.

Он посмотрел на стол.

Кардинал Орсини пытался встать. Ноги не слушались. Он опрокинул кубок, и красное вино растеклось по белой скатерти, как предзнаменование.

— Ты… — сипел он. — Ты тот самый… Из донесений…

Виктор подошел к столу. Спокойно. Не обращая внимания на визжащих гостей.

Он взял со стола льняную салфетку. Вытер руки. Бросил окровавленную тряпку в салатницу.

— Орден Святого Георгия задолжал мне покой, Орсини. Я пришел за процентами.

— Бери все! — кардинал сорвал с шеи золотую цепь с крестом, усыпанным изумрудами. Стянул перстни. — Золото! В подвале сундуки! Я выпишу индульгенцию! Отпущу все грехи, прошлые и будущие!

Виктор обошел стол.

Орсини попятился, сбив стул. Уперся спиной в огромную дубовую бочку с вином, стоявшую у стены для удобства гостей. Бочка была открыта, в ней плавал черпак.

— Грехи отпускает Бог. А я их наказываю.

— Я… я человек Церкви! Моя кровь священна! Если ты прольешь хоть каплю…

— Я не пролью ни капли твоей крови, кардинал. Обещаю.

Рука Виктора метнулась вперед. Схватила Орсини за горло. Сжала жирную шею, перекрывая вопль.

Вторая рука перехватила пояс кардинала.

Рывок вверх.

Туша весом в полтора центнера взмыла в воздух с легкостью пушинки.

Орсини болтал ногами, его лицо побагровело, глаза вылезали из орбит. Он видел свое отражение в темной поверхности вина в бочке.

— In vino veritas, — прошептал Виктор.

И опустил кардинала в бочку.

Головой вниз.

Всплеск. Красные брызги полетели на стены, на гобелены, на икону Богоматери.

Орсини был слишком толстым, чтобы выбраться. Он застрял плечами в горловине. Его ноги в шелковых чулках и туфлях с пряжками дрыгались в воздухе, выбивая чечетку смерти.

Бульканье. Глухое, утробное.

Виктор стоял рядом, положив руку на дрыгающуюся ногу кардинала. Держал. Не давал перевернуться.

Минута.

Дрыганье стало слабее. Потом судорожным.

Потом ноги замерли.

Камерарий Святой Церкви утонул в лучшем бургундском урожая 1180 года. Смерть, достойная его жизни.

Виктор отпустил ногу. Тело обмякло, оставшись торчать из бочки нелепым поплавком.

Тишина в зале была абсолютной. Гости, спрятавшиеся по углам, боялись дышать. Они видели казнь. Они видели лицо палача.

Виктор медленно повернулся к залу.

Двадцать человек. Мужчины, женщины. Свидетели.

Они видели шрамы, которые исчезают. Они видели силу, которой не бывает у людей. Они запомнили.

А память должна умереть.

Виктор подошел к главным дверям.

Поднял с пола тяжелый бронзовый засов, выбитый при входе. Вставил его в пазы, заклинив намертво. Согнул металл голыми руками, чтобы нельзя было открыть.

Подошел к боковым дверям. Запер на ключ, торчащий в замке. Ключ сломал.

Гости начали понимать. Шепот перерос в панику.

— Нет… Пожалуйста… Мы будем молчать!

— У меня дети!

— Возьми мои драгоценности!

Виктор поднял с пола меч мертвого капитана. Тяжелый двуручник. Баланс смещен к острию. Хорошая сталь.

— Вы не будете молчать, — голос был ровным, без злобы. — Люди не умеют молчать. Страх заставляет говорить. А мне нужна тишина.

Он двинулся к толпе.

Свечи в канделябрах догорали. Тени удлинялись.

Первый удар прервал мольбу молодого графа. Голова скатилась по мрамору.

Женский визг разрезал воздух.

Виктор не испытывал удовольствия. Не было садизма. Это была работа. Уборка. Как стереть пыль с полки. Как сжечь зараженную одежду.

Tabula Rasa.

Чистый лист.

Меч взлетал и падал. Методично. Ритмично.

Кровь заливала мозаику, смешиваясь с разлитым вином, образуя причудливые узоры.

Через пять минут в зале не осталось никого, кто мог бы дышать.

Виктор опустил меч. Лезвие затупилось о кости.

Осмотреться.

Тела. Опрокинутая мебель. Кардинал, торчащий из бочки.

Картина Босха во плоти.

Подойти к камину. Взять горящее полено.

Бросить его на штору.

Ткань вспыхнула. Огонь побежал вверх, к деревянному потолку.

Вилла сгорит. Дождь снаружи не спасет то, что горит изнутри. Крыша рухнет. Тела обгорят до неузнаваемости. Никто не поймет, что произошло. Пожар во время грозы. Удар молнии. Несчастный случай.

Смерть Камерария спишут на гнев Божий.

Виктор подошел к окну. Выбил раму ударом ноги.

Свежий воздух ворвался внутрь, раздувая пламя.

Прыжок в темноту. В сад. Под дождь.

Вода смывала кровь с лица, с рук, с одежды.

Вилла за спиной уже начинала гудеть. Огонь пожирал свидетелей.

Виктор не обернулся. Он шел к воротам, перешагивая через трупы внешней охраны.

Рим был близко. Его огни мерцали сквозь пелену дождя.

Там, в лабиринте дворцов и катакомб, оставалось еще одно дело. Последнее. Сердце змеи. Лаборатория.

А потом — старик в соборе.

Ночь только начиналась. И она будет долгой.

Середина июня 1194 года. Рим. Подземелья Латеранского дворца.

Рим стоит на костях. Это знают все. Но лишь немногие знают, что под слоем костей мучеников и цезарей лежит слой гнилой, черной алхимии. Латеранский дворец, резиденция наместников Бога, давил на землю своей святостью, но подвалы его уходили корнями в языческую тьму, в катакомбы времен Нерона, где раньше приносили жертвы Митре, а теперь — во имя спасения человечества.