Харальд сплюнул.

— Тогда читай быстрее, варяг. Потому что гонцы докладывают о трупах по всему городу.

Вторая точка маршрута. Квартал Зевгма. Бордель «Усталая Нимфа».

Здесь не было стражи. Стража боялась заходить внутрь. Двери были распахнуты настежь, скрипя на ветру. Изнутри не доносилось ни звука. Ни смеха, ни звона бокалов, ни скрипа кроватей.

Только гудение мух. Жирных, зеленых мух, почуявших пир.

Шаг через порог.

Полумрак главного зала был нарушен лучами света, пробивающимися сквозь разбитые ставни.

Картина, открывшаяся глазам, заставила желудок сжаться в холодный ком. Даже вековой опыт войн и резни не подготовил к такому… артистизму.

Мебель была сдвинута к стенам. Центр зала был свободен.

На полу, на дорогом персидском ковре, лежали тела.

Мадам. Луция. Мара. И еще две девушки, имен которых память не сохранила.

Они не были просто свалены в кучу. Они были выложены.

Голова к голове, ноги врозь. Тела образовывали идеальную, геометрически выверенную звезду. Или, если посмотреть сверху — крест. Искаженный, гротескный крест из человеческой плоти.

Горла перерезаны. Чисто. От уха до уха. Кровь стекла в центр композиции, наполнив серебряную чашу, стоящую посередине. В чаше плавала восковая церковная свеча. Она горела.

Огонь веры посреди храма разврата.

Подойти ближе. Запах дешевых духов, которыми пользовались девочки, смешался с тяжелым, медным духом смерти.

На груди Мадам, прямо на пышном шелковом платье, было вырезано слово. Одно слово.

«PURITAS» (Чистота).

Пальцы коснулись края стола. Дерево заскрипело под нажимом.

Он знал. Итальянец знал все. Он вырезал не просто людей. Он вырезал инфраструктуру. Сначала Нарсес (связи). Теперь бордель (уши и глаза). Стража (защита).

Он изолировал цель. Отрезал щупальца, оставляя тушу беззащитной. И делал это с наслаждением религиозного фанатика, уверенного, что несет свет в этот грязный мир.

— Ты убил их не потому, что они грешницы, — мысль была холодной, острой, как бритва. — Ты убил их, чтобы разозлить меня. Ты хочешь, чтобы я потерял голову от ярости.

Взять свечу из чаши с кровью. Пламя дрогнуло, но не погасло.

Задуть огонь.

— Ошибка, Валерий. Ты не разозлил меня. Ты меня развязал. Теперь мне некого защищать. И некого жалеть.

Выход на улицу.

Город накрывала паника. Люди бежали, запирая ставни. Торговцы бросали лавки. Слухи летели быстрее ветра: «Демон!», «Кара Господня!», «Мясник из Рима!».

Где-то на севере, в районе городских стен, в небо поднимался столб черного, жирного дыма.

Не случайный пожар. Сигнал.

Дым был густым, неестественно темным. Так горит алхимическая смесь. Или заброшенные склады с маслом.

Взгляд зафиксировал направление.

Старый акведук. Заброшенное кладбище за стенами Феодосия. Место, где мертвые спят, и живым там делать нечего.

Идеальная арена. Без свидетелей. Без стражи. Только камни, кости и два хищника.

Рука проверила оружие. Меч на поясе. Кинжал Зои в сапоге. Метательные ножи в рукавах.

Тело отозвалось на призыв. Усталость исчезла. Сомнения растворились. Остался только холодный, звенящий ритм сердца, перекачивающего адреналин.

Харальд что-то кричал вслед, пытаясь остановить, требуя объяснений, требуя собрать отряд.

Игнорировать.

Отряд здесь не поможет. Отряд ляжет там, среди могил, так же, как Свен Одноухий в порту. Это личное.

Шаг ускорился, переходя в бег. Тяжелый, размеренный бег волка, идущего по следу.

Город мелькал по сторонам размытыми пятнами. Лица прохожих, искаженные страхом, не имели значения. Горящие здания — декорации.

Впереди была цель. Впереди был человек в бордовом камзоле, который решил, что может судить бессмертных.

Пусть молится своему Богу. Потому что Виктор Крид идет не на исповедь. Он идет на казнь.

Вечер того же дня. За стенами Феодосия, руины старого акведука.

Солнце умирало. Огромный, истекающий кровью диск медленно сползал за горизонт, окрашивая небо в цвета свежего синяка — багровый, фиолетовый, грязно-желтый. Тени от кипарисов удлинялись, превращаясь в черные когти, тянущиеся к городу.

Здесь, за городскими стенами, мир звучал иначе. Не было гула толпы. Только сухой шелест ветра в высокой траве, стрекот цикад и далекий вой бродячих собак. И запах. Пыль, нагретый за день камень и тонкая, химическая нота серы.

Виктор замедлил шаг.

Впереди, на фоне темнеющего неба, скелетом древнего чудовища возвышались арки старого акведука. Камень крошился, порос мхом. Это было место, забытое Богом и людьми. Кладбище старой веры, где мраморные надгробия язычников соседствовали с простыми крестами бедняков.

— Ты пунктуален. Это похвально для зверя. Обычно животные не имеют чувства времени.

Голос звучал сверху. С одной из полуразрушенных арок, метрах в пяти над землей.

Валерий сидел на краю кладки, болтая ногами в дорогих кожаных сапогах, словно мальчишка на заборе. Его плащ цвета венозной крови развевался на ветру. Шляпа лежала рядом.

Лицо итальянца было открыто. Красивое. Слишком красивое. Лицо падшего ангела с полотен эпохи Возрождения, которая наступит лишь через триста лет. Тонкие губы, высокий лоб, глаза, в которых светилось фанатичное, ледяное безумие.

В руках он вертел яблоко. Точно такое же, какое Виктор ел вчера в своей келье.

— Ты был в моей комнате, — констатировал Виктор. Голос звучал глухо, как камнепад в колодце.

— Уютно. Аскетично, — Валерий подбросил фрукт в воздух, поймал, но не укусил, а с отвращением швырнул вниз, в грязь. — Но воняет. Воняет ложью. Ты пытаешься жить как человек. Спать на кровати. Писать пером. Трахать женщин.

Он легко, одним текучим движением спрыгнул вниз. Приземление было беззвучным. Мягким. Кошачьим.

— Зачем? — итальянец склонил голову набок, изучая Виктора как энтомолог изучает жука. — Ты ведь знаешь, что ты такое. Ошибка в уравнении Творения. Плесень на лике Господнем.

Виктор медленно потянул меч из ножен. Сталь тихо пропела свою песню.

— Ты много болтаешь для трупа, — ответил он. — Ты убил моих людей. Ты убил женщин, которые просто работали.

Валерий рассмеялся. Смех был чистым, звонким, искренним.

— Я не убивал людей. Я очищал инструменты. Ты испачкал их собой. Твое касание оскверняет все. Нарсес, шлюхи, солдаты… они были заражены. Я просто прижег рану.

Его рука скользнула к бедру. Рапира покинула ножны.

Это было не оружие солдата. Это было произведение ювелирного искусства. Узкое, длинное лезвие, светящееся в сумерках странным, матовым серебром. Гарда в форме тернового венца.

— Орден Святого Георгия передает привет, — прошептал Валерий. — Мы наблюдали за тобой в Дамаске. Мы видели тебя в Киеве. Мы потеряли тебя на десять лет, но запах… запах гнили всегда приводит к источнику.

Он встал в стойку. Идеальную. Классическую. Правая нога вперед, корпус боком, рапира смотрит точно в горло противника.

— Нападай, чудовище. Покажи мне свою ярость.

Виктор не стал ждать второго приглашения.

Рывок вперед.

Земля вылетела из-под сапог. Это была атака тарана. Мощь, способная проломить стену щитов. Тяжелый варяжский меч описал смертоносную дугу, целясь разрубить наглеца от плеча до бедра.

ДЗЫНЬ.

Удара не произошло. Меч рассек воздух.

Валерий просто исчез с траектории. Уклон влево. Легкий, почти ленивый.

И сразу — укол.

Острая боль обожгла предплечье. Рапира ужалила и отпрянула.

Виктор зарычал, разворачиваясь, нанося горизонтальный удар наотмашь.

Снова пустота. Валерий нырнул под клинок, оказавшись за спиной.

Укол в бедро.

— Медленно, — голос итальянца звучал прямо над ухом. — Ты привык драться с пьяными стражниками и неуклюжими сарацинами. Ты привык полагаться на силу. Но сила без скорости — это просто мясо для ножа.

Виктор крутился волчком, пытаясь достать верткую тень. Он был быстр. Для человека его габаритов — невероятно быстр. Но Валерий двигался за гранью человеческих возможностей. Он танцевал. Это был вальс смерти.