Цель была где-то здесь. «Красная Таверна». Склад, переделанный в притон для тех, кому гладиаторские бои на Ипподроме казались слишком пресными.

Вход охраняли двое. Ломбардцы. Наемники с севера Италии. Тяжелые, тупые, закованные в пластинчатые доспехи. Они скучали, лениво поплевывая в темноту.

— Вход — два серебряных, — буркнул один, преграждая путь алебардой. — Без оружия.

Усмешка скрылась в тени капюшона. «Без оружия» в этом районе означало «без двуручного меча». Нож в сапоге или стилет в рукаве считались предметами гардероба.

Монета щелкнула, перелетая в подставленную ладонь. Алебарда отодвинулась.

Внутри ударило жаром. Воздух был спертым, тяжелым от дыхания сотни людей, собранных в тесном подвале. Пахло перегаром, прогорклым маслом от факелов и свежей кровью.

В центре зала, в углублении, огороженном деревянным барьером, шла схватка. Не люди. Собаки. Два волкодава рвали друг друга в клочья под рев толпы. Шерсть летела во все стороны, кровь брызгала на доски, смешиваясь с опилками.

Зрелище мерзкое. Бессмысленное. Но толпе нравилось.

Взгляд скользнул поверх голов, игнорируя «шоу». Интересовали не псы. Интересовал хозяин.

Вон он. На балконе, нависающем над ямой. Места для «элиты».

Феофил. Логофет дромоса.

В жизни он оказался еще отвратительнее, чем в описании Нарсеса. Туша, затянутая в шелк, который трещал по швам. Лицо красное, потное, с выпученными глазами. Он не просто смотрел. Он подался вперед, вцепившись пухлыми пальцами в перила. Слюна текла из угла рта. Каждый раз, когда один пес рвал другого, Феофил вздрагивал, словно от оргазма.

«Любитель, — холодное презрение окатило изнутри. — Ты не воин, ты падальщик. Тебе нравится смерть, пока она за забором».

Вокруг него — стена стали. Четверо охранников. Не местные сброд, а генуэзцы. Арбалеты на взводе, короткие мечи на поясах. Они стояли плотно, закрывая своего нанимателя живым щитом. Профессионалы. К таким просто так не подойдешь. Попытка ударить ножом закончится болтом в горле.

Нужно проверить их рефлексы. Понять, как работает этот механизм защиты.

Гвардеец, притворяющийся бродягой, протиснулся сквозь толпу к барьеру. Рядом орали двое матросов, ставя последние гроши на рыжего пса. Они были пьяны, агрессивны и толкали друг друга.

Идеальный материал.

Незаметное движение плечом. Толчок. Не сильный, но точный. Один матрос налетел на другого, выбив у того кружку с элем.

— Ты че, сука⁈ — рев перекрыл даже рычание собак.

— Глаза разуй, ублюдок!

Удар. Еще удар. Завязалась драка. Толпа, разгоряченная видом собачьей крови, с радостью переключилась на человеческую. Началась свалка. Кто-то упал, кого-то толкнули на барьер. Опилки полетели в зрителей.

Взгляд метнулся на балкон.

Реакция охраны была мгновенной. Слишком мгновенной.

Генуэзцы не стали разбираться. Они сомкнули ряды. Двое встали перед Феофилом, закрывая его щитами. Двое других развернулись к лестнице, блокируя проход. Они загнали своего подопечного в угол. В тупик.

Логофет испугался. Его лицо побелело, он вжался в стену, трясясь, как студень.

«Ошибка, — отметил разум, фиксируя деталь. — Они работают на удержание. Они блокируют выход, боясь прямой атаки. В случае паники они не выведут его. Они его запрут».

Драка внизу быстро утихла — вышибалы раскидали матросов. Но тест был пройден. Уязвимость найдена.

Теперь — окружение.

Лестница на балкон была деревянной, старой, пропитанной маслом и грязью. Узкая. Двоим не разойтись. Под ней — нагромождение бочек и ящиков. Хлам. Ветошь.

Взгляд поднялся выше. Над балконом проходили деревянные мостки, ведущие к служебным помещениям склада. Там стояли бочки. На одной из них — клеймо: «Оливковое масло. Первый отжим. Крит».

Масло и старое дерево. Классика.

Если начнется пожар — не большой, а так, задымление и паника — толпа рванет к единственному выходу. Охрана Феофила, следуя инструкции, попытается вывести его через ВИП-ложу, вниз по лестнице. В узком проходе. В давке.

В такой каше нож под ребро никто не заметит. Или просто толчок. Или сломанная шея под ногами сотен бегущих людей.

«Смерть от естественных причин, — вспомнил слова евнуха. — Быть затоптанным стадом — вполне естественно для того, кто всю жизнь считал людей скотом».

План сложился. Пазл сошелся с сухим щелчком затвора.

Нужно только подготовить сцену. Купить пару крыс (Нарсес не шутил про любовь дам к грызунам), найти мальчишку, который за медяк прольет немного масла на ступени перед самым началом представления. И, конечно, огниво.

Феофил на балконе успокоился. Он снова вернулся к созерцанию бойни. Один пес уже не вставал, второй догрызал ему горло. Логофет вытер пот шелковым платком и бросил на арену золотую монету. Чаевые смерти.

«Наслаждайся, боров, — подумал Виктор, разворачиваясь к выходу. — Это твое последнее шоу. В следующий раз главным героем будешь ты».

Выход на улицу принес облегчение. Холодный воздух вымыл из легких вонь скотобойни.

Туман сгустился. Где-то в порту бил колокол, отбивая склянки.

Виктор поправил капюшон. Разведка окончена. Завтра Логофет дромоса отправится в свой последний путь. И путь этот будет грязным, страшным и коротким.

А сейчас — спать. Убийство, как и хорошее вино, требует выдержки. И отдохнувшего исполнителя.

Тень скользнула в переулок, растворяясь в лабиринте Венецианского квартала. Город спал, не зная, что один из его пауков уже сплел новую паутину.

28 февраля 1194 года. Подземелья «Красной Таверны».

Воздух в подвале сгустился настолько, что его можно было жевать. Тягучая, тошнотворная субстанция, состоящая из испарений дешевого вина, чесночного перегара, мужского пота и сладковатого, металлического запаха свежей крови. Факелы на стенах горели тускло, задыхаясь в этом смраде, их языки пламени лизали закопченный камень, словно пытаясь найти выход наружу, к чистому небу. Но выхода не было. Ни для огня, ни для людей, ни для совести.

Сегодня был «Большой День». День, когда ставки взлетали до небес, а жизнь бойцов (четвероногих или двуногих) стоила меньше, чем кувшин разбавленного уксуса.

Взгляд из темного угла, где тени были гуще всего, сканировал пространство с холодным, бесстрастным расчетом мясника, выбирающего точку удара. Капюшон надежно скрывал лицо, превращая его в черный провал. Руки, спрятанные в широких рукавах грубого плаща, покоились на коленях, но пальцы слегка подрагивали, повторяя ритм барабанов, что гремели внизу, у арены.

План был прост, как удар кирпичом. Изящество? Оставим его придворным танцорам. Эффективность требует грубости. Хаос — это не сложная формула, это лавина. Достаточно одного камешка, чтобы снести город.

И камешек был готов.

Рядом, прижавшись к стене и стараясь слиться с ней, стоял мальчишка. Оборванец лет десяти, с лицом, похожим на печеное яблоко — грязным и сморщенным от раннего познания жизни. Его глаза, быстрые и вороватые, блестели в полумраке. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребя край рваной туники.

— Ты уверен, господин? — шепот мальчишки едва пробивался сквозь рев толпы. — Если меня поймают, хозяин сдерет с меня шкуру и сделает из нее барабан.

— Если сделаешь всё чисто, купишь себе новую шкуру. И новый барабан. И жизнь подальше от этой помойки.

Рука медленно извлекла из-за пазухи две монеты. Серебро. Тусклое, тяжелое, настоящее. В мире, где за медяк перегрызают глотки, это было состоянием. Глаза мальчишки расширились, в них отразился блеск металла. Жадность боролась со страхом. Жадность побеждала. Всегда побеждала.

— Лестница, — голос звучал сухо, как треск сухой ветки. — Третья ступенька сверху. Там, где дерево прогнило. Лей всё. И сразу исчезай. Если увижу тебя здесь через минуту после дела — найду. И тогда шкуру сдирать буду уже я.

Мальчишка сглотнул, кивнул, схватил монеты и маленький, неприметный глиняный кувшинчик, стоявший у ног. Внутри было не вино. Внутри было лучшее оливковое масло, смешанное с гусиным жиром. Скользкое, как обещание политика.