Желтые, зеленые, голубые знамена. Блеск золоченой брони. Белизна тюрбанов. Лес пик, уходящий за горизонт. Их было не просто много. Их было бесконечно много. Казалось, каждый камень пустыни превратился в воина.

Ветер донес звук.

Бум.

Удар огромного барабана.

Бум.

Сердца крестоносцев сжались.

Бум.

Психологическая пытка началась. Ритм был медленным, давящим, неотвратимым. Под этот ритм вражеская армия начала движение. Не атака. Пока нет. Просто маневр. Океан всколыхнулся. Фланги сарацинской конницы, легкой и быстрой, начали охватывать строй христиан полумесяцем, отрезая путь вперед и назад.

— Стоять! — команда прокатилась по рядам. — Щиты сомкнуть! Копья в землю!

Виктор вогнал пятки сапог в грунт. Проверил упор. Земля сухая, каменистая, держит хорошо. Большой щит — павеза, обитый железом и воловьей кожей — уперся нижним краем в песок. Верхний край закрывал грудь и шею. Осталась только узкая щель для обзора.

Мир сузился. Теперь существовали только пыль под ногами, плечо соседа, доски щита и полоска вражеского войска впереди.

Сзади, в центре «черепахи», началось волнение. Рыцари-госпитальеры, авангард армии, рвались в бой.

— Почему мы стоим⁈ — кричал кто-то из молодых баронов. — Они окружают нас! Надо бить сейчас!

— Молчать! — голос Гарнье де Наплуза, магистра, перекрыл ропот. — Держать строй! Приказ короля! Мы идем маршем!

Марш. Самое трудное. Идти под прицелом, не ломая рядов, не ускоряя шаг, не поддаваясь инстинкту бежать на врага или от него.

Труба пропела сигнал. Короткий, резкий.

Вперед.

Колонна, похожая на гигантского бронированного жука, качнулась и поползла.

Шаг.

Звон амуниции. Скрип кожи.

Шаг.

Пыль поднялась облаком, забивая ноздри. Дышать стало трудно. Подшлемник мгновенно пропитался потом. Соленые капли потекли в глаза, щипля и раздражая. Вытереть нельзя. Руки заняты щитом и фальшионом. Приходилось только моргать, смаргивая соль, глядя сквозь мутную пелену.

Виктор шел в ногу с общим ритмом. Механика движения была отточена до автоматизма. Левая нога. Правая. Упор. Щит держит линию. Фальшион в правой руке, опущен вниз, но готов взлететь в любую секунду. Лента на рукояти, пропитанная потом ладони, стала влажной, скользкой, но узел держал крепко. Ткань врезалась в кожу, напоминая: «Я здесь. Я смотрю».

Враг приближался.

Бедуинские застрельщики на верблюдах вырвались вперед. Они гарцевали в сотне шагов, улюлюкая, показывая непристойные жесты, оскорбляя матерей и веру крестоносцев.

— Собаки! Свиньи! Идите сюда, мы напоим песок вашей кровью!

Из строя христиан полетели ответные проклятия, но вялые. Губы пересохли. Сил ругаться не было. Была только мрачная, тупая решимость.

Стрела.

Первая стрела, пущенная наугад, с предельной дистанции. Она описала высокую дугу в небе, сверкнув на солнце серебряной иглой, и упала где-то в центре строя. Звон удара о шлем. Чей-то сдавленный вскрик.

Началось.

— Щиты выше! — команда.

Виктор поднял павезу. Теперь неба не было видно. Только дерево и железо над головой. Полумрак. Теснота. Запах пота, чеснока и страха усилился в замкнутом пространстве.

Ощущение локтя соседа справа стало болезненным. Валлиец дышал тяжело, с хрипом. От него пахло старым перегаром.

— Матерь Божья, спаси… — шептал сосед. — Только не в живот… только не в кишки…

Виктор молчал. Молитвы раздражали. Они отвлекали от слуха. А слушать надо было внимательно. Свист. Характерный звук оперения, рассекающего воздух.

Не одна стрела. Туча.

Звук нарастал, напоминая шум приближающегося ливня. Или роя шершней.

— Держать!

Удар.

Тысячи ударов одновременно.

Тук-тук-тук-дзынь-хрясь.

Стрелы барабанили по щитам, как град по крыше. Некоторые находили щели. Вскрики боли слились в единый стон.

Щит Виктора содрогнулся. Тяжелый удар в центр. Наконечник пробил кожу, вошел в дерево на ладонь, острие вышло с внутренней стороны, в сантиметре от носа.

Виктор даже не моргнул. Глаза зафиксировали угрозу, оценили — не опасно — и вернулись к наблюдению через щель.

Вторая стрела ударила в понож. Скользнула по металлу, не пробив.

Третья чиркнула по шлему, оставив царапину.

Дождь смерти.

А они должны были идти. Идти сквозь этот дождь, не останавливаясь, не отвечая. Быть мишенями. Быть мясом, одетым в железо.

Жара усиливалась. Солнце, поднявшееся выше, начало припекать спины. Внутри доспеха температура росла. Тело превращалось в печь. Пот тек ручьями по спине, по ногам, хлюпал в сапогах. Обезвоживание подступало, кружило голову. Перед глазами плясали цветные круги.

Впереди, за линией щитов, бедуины подскакивали все ближе. Они видели, что христиане не стреляют в ответ (арбалетчики берегли болты для наверняка), и наглели.

Один всадник в развевающемся синем халате подскакал на пятьдесят шагов. Натянул мощный композитный лук. Выцеливал.

Виктор встретился с ним взглядом через щель щита.

Темные, подведенные сурьмой глаза араба смеялись. Он видел перед собой просто стену, безликую массу. Он не знал, что стена смотрит на него в ответ глазами волка.

Выстрел.

Стрела ударила в край щита Виктора, отщепив щепу.

Араб захохотал, разворачивая коня.

— Скучно!

Рука Виктора дернулась к поясу, где висел метательный нож. Инстинкт требовал ответить. Убить наглеца. Воткнуть сталь ему между лопаток. Но разум, холодный и жесткий, остановил руку.

Нельзя.

Нарушить строй — значит открыть брешь. В брешь хлынет поток. Из-за одного мертвеца погибнут сотни.

Терпеть.

Самое страшное слово на войне. Терпеть, когда тебя бьют. Терпеть, когда хочется убивать.

Валлиец справа пошатнулся. Стрела, пущенная навесом, перелетела через край щита и вонзилась ему в плечо, пробив кольчугу у шеи. Человек захрипел, оседая. Щит его накренился, открывая дыру в стене.

Мгновенная реакция. Виктор сделал шаг вправо, закрывая своим щитом упавшего и себя. Расширил зону защиты.

— Жан! — рык назад. — Тащи его внутрь! Живо!

Сзади завозились. Руки оруженосца и еще кого-то ухватили раненого за ноги, поволокли вглубь строя, под защиту лошадей.

На место упавшего тут же встал другой пехотинец из второго ряда. Стена сомкнулась. Шрам затянулся.

Механизм работал. Живые детали заменяли выбывшие.

Колонна продолжала ползти. Шаг за шагом. Арсуф был виден вдали — спасительные стены, до которых казалось невозможным дойти. А сбоку, со стороны холмов, накатывала основная масса вражеской пехоты. Суданские негры с красными щитами. Они шли фалангой, ощетинившись копьями. Ударный кулак Саладина.

Теперь будет не обстрел. Теперь будет контакт.

Виктор перехватил фальшион поудобнее. Лента на рукояти впитала пот и стала почти черной.

Руны на груди вспыхнули холодом, давая импульс силы уставшим мышцам.

— Ну, — выдохнул он в раскаленный воздух. — Подходите.

Зверь проснулся окончательно. И был голоден. И обед подавали горячим.

Шаг. Удар сапога о землю. Скрежет гравия.

Шаг.

Вдох раскаленного воздуха, пропитанного пылью.

Выдох.

Ритм марша гипнотизировал. Он превращал людей в единый организм, в многоногую гусеницу, закованную в железо, ползущую вдоль кромки моря. Но этот гипноз был грубо нарушен.

Дистанция сократилась. Бедуинские застрельщики отступили, растворились в дюнах, освобождая место для основной массы стрелков. Нубийцы. Высокие, чернокожие, с огромными луками в рост человека. Они выстроились фалангами на холмах. Тысячи фигур, застывших в ожидании команды.

Звук прозвучал не как выстрел. Он был похож на резкий, низкий гул, когда порывом ветра рвет парусину.

Тр-р-р-румм.

Одновременный спуск тысяч тетив.

Взгляд Виктора, направленный через щель над краем щита, зафиксировал изменение света. Небо, только что выцветшее до белизны от зноя, вдруг подернулось рябью. Черная пелена поднялась от земли, закрыла солнце, и на мгновение в долине стало темно, как в сумерках. Тень летела на них. Тень, состоящая из оперенного железа.