— Значит, месть? Ищешь, об кого убиться?

— Ищу тишины.

— В гробу тишина, — буркнул Ричард. — А здесь шум. Грохот. Завтра будет такой грохот, что небеса треснут.

Король вдруг протянул руку и коснулся рукояти фальшиона. Пальцы монарха скользнули по грубой коже.

— Хорошая сталь. Уродливая, но верная. Не подведет.

Он посмотрел в глаза Виктору.

— Завтра, когда начнется… не стой в защите. Не жди команд. Команды будут дерьмовые, я знаю. Строй рассыплется. Начнется свалка.

Ричард оскалился. Зубы блеснули в темноте.

— Будь волком. Рви глотки. Не ради креста. Плевать на крест. Ради того, чтобы забрать с собой побольше этих… — кивок в сторону врага. — Пусть они подавятся нашим мясом.

— Я буду рубить, — просто сказал Виктор. — Пока руки держат.

— Этого хватит. — Ричард хлопнул его по плечу. Удар был тяжелым, способным сбить с ног слабого. — Вальхалла, говорят, любит таких. Злых и пустых.

Король поднялся. Кряхтя, распрямил спину. Снова превратился в монумент.

— А вина все-таки выпей, — он швырнул флягу на колени Виктору. — За упокой. Свой или их — завтра решим.

Ричард развернулся и пошел прочь, в темноту. Тяжелая поступь властителя, который не уверен, доживет ли до заката, но никогда в этом не признается.

Виктор остался сидеть с флягой в руках.

«Вальхалла». Старое слово. Забытое. Откуда король знает? Или просто угадал породу?

Он отвинтил крышку. Сделал еще глоток. Вино действительно было кислым. Но оно грело.

Завтра.

Слово висело в воздухе, тяжелое как топор.

Жан во сне всхлипнул и затих.

Виктор посмотрел на фальшион.

— Завтра покормлю, — пообещал он железу беззвучно. — Потерпи.

Миг и он растворился в ожидании рассвета.

Королевская фляга опустела. Последние капли терпкого анжуйского вина впитались в сухую землю, оставив на пыли темные, похожие на кровь, пятна. Ричард ушел, унеся с собой тяжесть короны и запах страха, но оставив после себя странное, звенящее послевкусие разговора. Слова о «волке» и «мясе» осели в голове, сцепились с собственными мыслями, образовав новый, жесткий каркас решимости.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не выжидающей, а требовательной. Время утекало, как песок сквозь пальцы. До рассвета оставалось всего ничего — пара часов, за которые нужно успеть завершить последние земные дела. Завершить трансформацию.

Виктор отставил пустую флягу в сторону. Металл звякнул о камень. Звук утонул в храпе спящего лагеря.

Внимание переключилось на фальшион. Оружие лежало на коленях, тяжелое, молчаливое, требующее ухода. Это был не благородный рыцарский меч с крестовиной и изящным долом. Это был кусок заточенной рельсы, расширяющийся к острию. Тесак. Инструмент для рубки дров, костей и плоти. Грубый. Эффективный. Беспощадный. На лезвии виднелись щербины — память о шлемах сарацин, о кольчугах, о костях коней. Каждая зазубрина — история чьей-то смерти.

Рука потянулась к поясному кошелю. Кожа скрипнула. Пальцы, грубые, сбитые в кровь о камни, нащупали внутри мягкий сверток. Извлекли на свет.

Не золото. Не мощи святых. Не письмо.

Лента.

Обычная полоска грубой ткани, когда-то, возможно, голубая или серая, теперь же бурая, жесткая от засохшей крови и грязи. Обрывок подола? Или лента, которой подвязывали волосы? Память неохотно, со скрипом, выдавала картинку: Акра. Разгромленный дом. Тело на полу. И этот кусок ткани, зажатый в остывающем кулаке Елены. Единственное, что удалось вырвать у мародеров, у огня, у забвения.

Виктор поднял ленту к лицу. Ноздри расширились, втягивая воздух.

Запах.

Сквозь вонь лагеря, сквозь запах оружейного масла и старой крови, пробивался едва уловимый аромат. Чабрец. Сухой, горьковатый чабрец. И оливковое мыло. Фантомный запах. Возможно, его там уже не было, возможно, ткань пахла только тленом, но мозг, искалеченный горем, дорисовывал нужное.

Пальцы медленно расправили ткань. Она была короткой, с рваными краями. Ткань дрожала на ветру, словно живая. Маленький, жалкий флаг погибшей надежды посреди огромного поля смерти.

Зачем это хранить? Слабость. Якорь, тянущий на дно. Ричард говорил о «пустоте». Пустота должна быть стерильной. А эта тряпка жгла ладонь. Жгла напоминанием о том, что когда-то существовало слово «мы». Что когда-то были вечера без войны, была вода из ручья, были глаза цвета темного меда, смотрящие с любовью.

Сжать кулак. Смять ткань. Уничтожить? Выбросить в ров? Пусть гниет вместе с остальным мусором.

Нет.

Выбросить — значит предать. Значит признать, что ее не было. Что все это — бред воспаленного сознания.

Она была. И она умерла. И за эту смерть еще не уплачено сполна. Цена высока, и счетчик все еще тикает.

Взгляд упал на рукоять фальшиона. Дерево, обмотанное старой, потрескавшейся кожей, скользило в потной ладони. В бою, когда руки по локоть в крови, хват должен быть мертвым. Любое скольжение — смерть. Нужно укрепить хват. Нужно добавить трения.

Решение пришло мгновенно. Холодное, практичное, циничное. Соединить святыню с инструментом убийства. Превратить память в оружие.

Виктор начал наматывать ленту на эфес, прямо под гардой.

Движения были медленными, почти ритуальными.

Виток. Ткань ложится на потертую кожу рукояти.

Виток. Закрывает старые царапины на дереве.

Виток. Впитывает пот с ладони.

Узел. Крепкий, морской, который не развяжется сам. Зубы помогли затянуть концы. Рывок головой — ткань натянулась, врезалась в основу.

Теперь лента стала частью меча. Мягкое соединилось с твердым. Память о любви соединилась с жаждой убийства.

Виктор взял меч в руку. Сжал пальцы.

Идеально.

Грубая ткань ленты впилась в кожу ладони, обеспечивая сцепление, какого не давала гладкая кожа. Теперь оружие стало продолжением руки. Теперь меч не выбьют. Теперь он будет пить кровь, и эта кровь будет пропитывать ленту, слой за слоем, пока ткань не станет черной, каменной, пока она не забудет запах чабреца и не пропитается запахом железа.

— Теперь ты тоже воюешь, — шепот, едва слышный в шуме ветра. — Больше не спрячешься.

Это было прощание. Прощание с образом «светлой Елены», лекарки и прачки. Та Елена осталась в прошлом. Новая Елена, воплощенная в грязной тряпке на рукояти тесака, стала богиней мести. Валькирией, сидящей на плече.

«Убей ради нее», — сказал король.

«Я убью ею», — ответил разум.

Жан «Крыса» заворочался, просыпаясь. Оруженосец приподнялся на локте, протирая закисшие глаза. Увидел силуэт хозяина на фоне неба. Увидел меч в руке.

— Началось? — голос парня дрожал со сна. — Уже идут?

Виктор не повернулся. Он смотрел на меч, пробуя баланс. Клинок рассекал воздух с тихим свистом.

— Нет. Спи.

— Ты что-то делал… — Жан прищурился, пытаясь разглядеть деталь на рукояти. — Это что? Талисман? От сглаза?

Оруженосец потянулся было, чтобы рассмотреть ближе, но рука Виктора резко отвела клинок в сторону. Жест был однозначным. Не трогать. Не смотреть. Это личное. Это интимное. Страшнее, чем нагота.

— Это не для твоих глаз, Жан.

— Понял… молчу… — парень отпрянул, испуганно вжав голову в плечи. — Просто… у меня тоже есть. Зуб святого Аполлония. Говорят, от стрел бережет. Хочешь, дам подержать?

Жан порылся в своих лохмотьях, выуживая на свет какой-то грязный костяной обломок на веревке. Протянул с надеждой.

Виктор посмотрел на «святыню». На трясущуюся руку. На страх в глазах парня.

— Оставь себе. Тебе нужнее.

— А тебе? Тебе не страшно без защиты?

Виктор поднял фальшион. Лента на рукояти чуть колыхнулась.

— Моя защита здесь.

Он вложил оружие в ножны. Лязг стали прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба.

— Ложись, Жан. Завтра понадобится много сил. Чтобы бежать. Или чтобы умирать.

Оруженосец послушно свернулся калачиком, бормоча молитву святому Аполлонию. Наивный. Верит, что кусок кости остановит сарацинскую сталь. Вера — это щит для слабых. Сильным щит не нужен. Сильным нужна ярость.