— Ты был там, в Акре. На казни.

Это был не вопрос. Утверждение.

— Был.

— Ты рубил их. Долго.

— Да.

— Что ты чувствовал?

Вопрос повис в душном воздухе. Странный вопрос от короля к солдату. Но в такие ночи стираются ранги.

Виктор молчал секунду. Анализировал. Правда? Или то, что хочет услышать король?

Зверь не умеет лгать.

— Ничего.

— Ничего? — Ричард прищурился. — Ни жалости? Ни гнева? Ни удовольствия?

— Меч не чувствует, что он режет. Он просто выполняет работу руки.

Ричард хмыкнул. Откинулся на спинку кресла, рассматривая гиганта с новым интересом.

— Меч… — король посмотрел на свои руки. Могучие, способные гнуть подковы. — А я — рука? Или тоже меч в чьей-то длани? Господа? Дьявола?

— Это не имеет значения, — ответ Виктора был простым, пугающе прямым. — Важен лишь удар. Если удар слабый — меч ломается.

Король расхохотался. Коротко, лающе.

— Верно. Чёрт возьми, верно! Если удар слабый — нас сломают. Ступай, солдат. Завтра мне нужна твоя пустота. Там, в строю. Заполни ею бреши, когда другие побегут.

Виктор коротко кивнул. Развернулся через левое плечо — чётко, по-военному.

У выхода его догнал голос короля. Тихий, почти шёпот:

— Как тебя зовут, меч?

— Крид.

— Вера… — Ричард усмехнулся в темноту. — Иронично. У меня нет веры, Крид. Только надежда и ярость. Иди.

Виктор вышел из шатра в ночную прохладу.

Снаружи дышала пустыня. Звезды, наконец пробившиеся сквозь дым, смотрели вниз холодными, равнодушными глазами. Лагерь спал, ворочался, стонал во сне.

Разговор в шатре ничего не изменил внутри. Планы, стратегии, терзания королей — всё это рябь на воде. Суть оставалась прежней. Завтра будет мясорубка.

«Наковальня», — повторил он про себя слово Ричарда.

Хорошо. Он будет наковальней. И пусть молот Саладина бьёт со всей силы. Посмотрим, кто тверже.

Он направился к своей позиции, где у остывающего костра спал Жан, и где ждал фальшион, жаждущий крови. Сцена окончена. Роли розданы. Занавес поднимется с рассветом.

Ночь над Арсуфом не была черной. Багровой. Рваной. Воспаленной, как края гноящейся раны. Отражение тысяч вражеских костров подсвечивало брюхо низких облаков, создавая иллюзию застывшего в небе пожара. Этот дрожащий свет падал на лица спящих, превращая их в маски мучеников, уже готовых к погребению.

Тишина в лагере стояла шаткая, ненадежная. Она состояла из шорохов, скрипа кожи, звона кольчужных колец и бормотания молитв. Спали урывками, в обнимку с железом, не разжимая пальцев на рукоятях. Воздух сгустился, стал плотным, пропитанным запахом пота, остывающей пыли и близкого, соленого моря. И страхом. Страх пах кисло, перебивая даже вонь выгребных ям.

Виктор не спал. Сон — роскошь для живых. Мертвым отдых без надобности. Позиция на краю свежевырытого рва давала обзор на «ничью землю». Впереди — частокол из изуродованных олив, дальше — темная полоса пустоты, и, наконец, океан огней. Саладин не прятался. Саладин праздновал победу заранее.

Сидеть на перевернутой корзине было жестко, но тело давно разучилось жаловаться. Фальшион лежал на коленях. Тяжелый, холодный кусок смерти. Пальцы механически оглаживали старую кожу рукояти, проверяя обмотку. Не разболталась ли? Не скользнет ли рука, когда зальет кровью?

Слева, свернувшись в пыльный клубок, дрожал во сне Жан. Оруженосец скулил, дергал ногами, словно бежал от погони. Ему снились головы. Те самые, что днем катились по песку. От мальчишки несло мочой и кислым вином. Слабость имеет свой запах.

Вдоль линии укреплений, со стороны шатров знати, приближались тени. Без факелов. Огонь — мишень для снайперов. Шаги тяжелые, властные. Звук дорогой стали, трущейся о сталь. Так звучат не наемники. Так ходят хозяева жизни.

Поворачивать голову не имело смысла. Слух уже вычленил главного. Огромный вес, вдавливающий грунт. Длинный шаг. Дыхание — ровное, глубокое, с легким присвистом через сломанный когда-то нос.

Тень выросла из мрака. Гигантская фигура, закутанная в темный плащ, под которым тускло блестело золото герба. Ричард.

Король Англии не мог спать. Король бродил по краю своей, возможно, последней стоянки, как волк, запертый в клетке. Охрана — два рыцаря — замерла в десятке шагов позади, слившись с темнотой. Они знали: Льву нужно порычать на луну в одиночестве.

Ричард подошел вплотную. Остановился у края рва. Ветер трепал рыжую гриву, посеребренную пеплом. Профиль монарха на фоне зарева казался высеченным из меди грубым зубилом.

Виктор продолжал сидеть. Вскакивать? Кланяться? Здесь, у черты, этикет сдыхает первым. Перед летящей стрелой все равны — и помазанник, и пария.

Король почувствовал это пренебрежение. Или эту свободу. Повернул голову. Тяжелый, свинцовый взгляд уперся в солдата.

Узнавание.

В шатре, при свечах, был монарх и слуга. Здесь, в грязи и темноте, встретились два хищника.

— Не спится, — голос Ричарда проскрежетал, как камень о камень. Не вопрос.

— Перед бойней скот не спит.

— Скот… — Король хмыкнул. Звук вышел злым, коротким. — Скот мычит. А тут тихо. Значит, не скот. Волки.

Ричард шагнул ближе. Нарушил границы, которые переступать нельзя. Грузно опустился на земляной вал рядом. Прямо в пыль. Латные поножи глухо звякнули.

Плечом к плечу. Король и мясник.

Ричард достал плоскую флягу. Откупорил. Резкий запах крепкого вина ударил в нос. Сделал глоток — большой, жадный. Вытер губы тыльной стороной ладони. Протянул флягу соседу.

— Пей. Французское. Филипп привез. Кислое, как его рожа, но хмель держит.

Виктор принял. Отказываться от дара вожака — вызов. Сделал глоток. Жидкость обожгла гортань, упала в желудок горячим комком. Вкуса не почувствовал. Просто спирт. Вернул.

— Ты был в шатре, — Ричард смотрел на огни врага. — Стоял как истукан. Глазами не моргал.

— Работа такая. Стоять.

— Работа… — Король усмехнулся. — У меня тоже работа. Водить дураков на смерть. И делать вид, что знаю дорогу.

Тишина повисла между ними. Не та, неловкая, что бывает при дворе, а солдатская. Понимающая.

— Страшно? — вдруг спросил Ричард. Резко. Повернув голову так, что стало видно белки глаз.

— Нет.

— Врешь. Всем страшно. У меня кишки узлом завязались. Саладин… — он кивнул на зарево. — Он умен. Он загнал нас в угол. Завтра он пустит кровь. Много крови.

— Кровь — это просто жидкость. Вытекает — человек падает. Механика.

Ричард уставился на него. Взгляд короля стал колючим, цепким.

— Механика? Ты так рассуждаешь? Как могильщик?

— Как тот, кто много копал.

Львиное Сердце рассмеялся. Тихо, в бороду.

— Хороший ответ. Дерзкий. Люблю дерзких. Трусы лижут сапоги, а в бою бегут первыми.

Он снова отпил вина. Капля красного скатилась по рыжей бороде, как предзнаменование.

— Ты не молишься, — заметил король. — Вон, послушай. Весь лагерь скулит «Отче наш». А ты точишь железо. Безбожник?

— Бог здесь оглох, сир. Слишком громко бьют барабаны.

— Оглох… Или отвернулся. — Ричард сплюнул в ров. — Падре говорят, это испытание веры. А я думаю, это плата. За гордыню. За то, что поперлись в пекло.

Король помолчал, вертя флягу в огромных руках.

— Я видел твои глаза там, у стола. Пустые. Как колодец сухой. Так смотрят псы, которых били палкой, пока они не перестали скулить.

Виктор молчал. Рука на мече сжалась. Сравнение с псом могло стоить кому-то зубов. Но это король. И он прав.

— Что сгорело? — спросил Ричард. Прямо. Без обиняков. — Ты не за золото воюешь. Наемники так не смотрят. И не за Христа. Фанатики горят, а ты тлеешь. Баба?

— Была.

— Убили?

— Зарезали. В Акре.

— Сарацины?

— Люди. Просто люди.

Ричард кивнул. Тяжело, понимающе.

— Люди — дрянь. Звери честнее. Лев рвет, потому что голоден. Человек — потому что может.

Король наклонился ближе. От него пахло вином, старым потом и дорогим оружейным маслом.