Народ ждал. Что скажет этот странный император? Молодой, слишком молодой для императора, с рыжей женой и разбойничьей свитой, и армией, в которой татары едут рядом с гвардейцами, а казаки — рядом с горцами.

Я сделал шаг вперёд.

— Мы не вернулись, — сказал я. Голос — не крик, не парадный рёв. Ровный, как разговор. Но площадь была тихая, и каждое слово шло далеко. — Это вы вернулись домой.

Пауза. Народ слушал.

— Россия приветствует вас. Не завоевывает. Не занимает. Приветствует. Потому что вы — наши. Были, есть и будете. А все остальные новости — завтра.

Я обвёл взглядом площадь. Лица. Старые, молодые, мужские, женские. Польские, литовские, еврейские, русские. Все. Каждое — со своей историей, со своей болью, со своим ожиданием.

— И они вам понравятся, — добавил я и улыбнулся.

И площадь — выдохнула. Не аплодисменты, не крики, а просто выдох. Как человек, который долго задерживал дыхание и наконец позволил себе снова дышать.

Кто-то в толпе снял шапку. Потом ещё один. Потом ещё. Не потому что надо, а потому что — правильно.

Анна рядом тронула мою руку. Коротко, незаметно для других. Для меня — как сигнал: хорошо. Правильно. Ты — молодец.

Я сжал её пальцы в ответ. И мы стояли так, на площади Ковно, в августе 1762 года, — молодые, живые, и впереди у нас была вся империя.

________________________________________________________________________________________________

Зал был не парадный — один из губернаторских покоев в городском доме, который нам подготовили. Стол, карты, свечи, и по стенам — люди. Магнаты стояли. Не сидели — стояли, потому что сидеть в присутствии императора, который приехал к ним с армией и с предложением, — это означало бы слишком многое.

Я не стал тянуть.

— Господа, — сказал я, — я предлагаю вам княжества.

Тишина. Абсолютная. Даже Суворов, который знал, замер.

— Княжество Ковно — дому Пацев, — я посмотрел на Михаила Паца, который стоял первым справа, прямой, как копьё, с лицом, вырубленным из старого литовского камня. — Княжество Тельши и Жемайтия — дому Гедройцев.

Михаил Пац не дрогнул. Но я видел: его правая рука, лежавшая на эфесе, чуть дрогнула. Один раз. И замерла.

— Кроме того, — продолжил я, — графства и баронства. Десять графств и пятьдесят баронств — вашим родичам, ближним, тем, кого вы сочтёте достойными. Итого: два княжества, десять графств, пятьдесят баронств.

Я выдержал паузу. Дал им осознать цифры.

— Но.

Это «но» повисло в воздухе, как клинок.

— Но это не подарки. Это — обязанность. Вы поднимаете территории. Вы строите города. Вы учите наследников. Вы служите. И вы — с Россией. Не с Россией русских. С Россией всех. Наши рынки — ваши. Ваши рынки — наши. Мы — вместе. Не хозяин и данник. Вместе.

Я обвёл их взглядом. Каждый — лицо, история, род, который помнит себя не одно столетие. Пацы, Гедройцы, — они знали, что такое быть князьями. И знали, что такое потерять это. Здесь, на этих землях, титул — не украшение, а выживание.

— Я не прошу вас решать сейчас, — сказал я. — Я предлагаю. Думайте. Но не долго. Потому что впереди — работа, и её много.

Михаил Пац заговорил первым. Голос — низкий, ровный, с тем литовским акцентом, который делает каждое слово весомее.

— Ваше Императорское Величество, — сказал он, и это звучало не как обращение, а как признание. — Дом Пацев принимает.

Коротко. Без условий, без торгов, без оговорок. Потому что Пацы — старый род, и старый род знает: когда император предлагает тебе княжество и не просит ничего, кроме службы, — ты берёшь. И служишь. Потому что альтернатива — не свобода, а забвение.

— Дом Гедройцев принимает, — Юзеф Гедройц, стоявший левее, сказал это тише, но так же прямо. — Служить — будем. Наследников — учить. С Россией — быть.

Я кивнул.

— Тогда знакомьтесь с наместниками.

Двери открылись, и вошли двое. Первым — граф Роман Илларионович Воронцов, наместник Ковно. Средних лет, статный, с лицом, на котором читалось: я знаю, как управлять территорией, я знаю, как вести отчётность, и я не собираюсь мешать князю в его княжестве, но я буду следить, чтобы всё было по закону.

Вторым — князь Николай Иванович Одоевский, наместник Тельши и Жемайтии. Старше, суше, с глазами, которые всё замечали и ничего не забывали. Из тех людей, которые не говорят много, но когда говорят — слушают все.

— Граф Воронцов — наместник Короны в Ковно, — представил я. — Князь Одоевский — наместник в Тельши и Жемайтии. Они — не ваши надзиратели. Они — связующее звено. Налоги, армия, крепости, внешние сношения — через них. Остальное — ваше. Управляйте, стройте, развивайте.

Пац и Воронцов посмотрели друг на друга. Два оценивающих взгляда. Два профессионала. Я видел: они поняли. Не полюбили — это потом. Поняли — сейчас.

Гедройц и Одоевский — то же. Короче, суше, но — поняли.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра — представление народу. Сегодня — отдыхайте. И подумайте, кому из ваших дать графства и баронства. Списки — к утру.

Они ушли. А я повернулся к Юсупову, который стоял у стены и молча наблюдал за всем с той полуулыбкой, которая означает: я видел в десять раз больше, чем показал.

— Борис Григорьевич, — сказал я, — как вам?

— Приняли быстро, — ответил он. — Это хорошо. Значит, поняли, что альтернативы нет. И значит, будут служить. Пока.

— Пока — достаточно, — сказал я. — А там — увидим.

________________________________________________________________________________________________

Местная старшина собралась к вечеру. Не магнаты — те были выше, те уже решили. Это были люди пониже: купеческие старосты, ремесленные мастера, городской старшина, представители общин — литовской, польской, еврейской, татарской. Те, кто реально держал город на своих плечах, пока магнаты играли в политику.

Я вошёл с Анной и ближними. Новгородцы — у дверей. Суворов — рядом со мной, потому что он знал, как говорить с людьми такого уровня: без снисхождения, но и без панибратства. Юсупов — потому что умел слушать. И князь Пац с графом Воронцовым — потому что это их земля, и людям нужно было видеть, кто теперь князь, и кто — наместник.

Старшину я обвёл взглядом. Лица — разные. Степанас Кравицкас, купеческий староста, — крепкий, рыжебородый, с руками, которые помнят канаты и тюки. Рабби Ицхак, представитель еврейской общины, — маленький, с живыми глазами, которые мгновенно оценили, кто вошёл, кто за кем, и что это означает. Ибрагим-ага, татарский старшина, — невысокий, в тёмном кафтане, с бородой, подстриженной ровно, как и подобает человеку, который держит слово. И ещё — с полдюжины других, чьих имён я не помню, но лиц — запомнил.

— Господа, — сказал я, — я представляю вам ваших новых князей и наместников. Князь Михаил Пац — Ковно. Князь Юзеф Гедройц — Тельши и Жемайтия. Граф Роман Илларионович Воронцов — наместник Короны в Ковно. Князь Николай Иванович Одоевский — наместник в Тельши.

Я сделал паузу.

— Как всё теперь будет? — сказал я. — Просто. Князь — представитель земли. Наместник — человек Короны. Вы — голос города. Три стороны, один стол. Налоги — общие, по единому закону. Торговля — свободная, по всей империи. Ваши купцы едут в Петербург, в Москву, в Киев, в Астрахань, в Архангельск. Наши купцы едут сюда. Без пошлин между своими. С пошлинами — на чужих.

Степанас Кравицкас поднял руку — не руку, а палец, осторожно, как будто боялся, что его оборвут.

— Величество, — сказал он с акцентом, который делал каждое слово медленнее и весомее, — это значит, что мы можем возить товар в Россию без таможни?

— Именно, — ответил я. — И обратно. Единый рынок. Одна империя.

Тишина. А потом — шум. Не восторженный, а деловой. Купцы переглянулись. Рабби Ицхак что-то быстро записал в маленькую книжечку. Ибрагим-ага кивнул — медленно, основательно, как человек, который принимает решение на поколение вперёд.

— Ещё, — продолжил я, — ваши сыновья. Если хотят — служат в гвардии. Если хотят — в армии, в полках. Империя большая, мест много. Кавказ, Сибирь, Балтика, Каспий. Каждый, кто служит достойно, — поднимается. Не по крови. По делу.