— Терпи, — прошептал я. — Скоро.

Рядом, в строю, ехали мои — отряд императора. Пятнадцать сотен, собранных из лучших, из тех, кто не просто умел сражаться, а знал, как выживать в хаосе и превращать хаос в порядок.

Легенда вернувшаяся в этот мир — дружины Русов.

Я окинул взглядом строй и видел каждого — или, скорее, видел группы, видел лица, которые за полтора месяца стали знакомыми, почти родными.

Долгоруков — собранный, холодный, с глазами, которые считали всё: расстояние, скорость, вероятности. Он ехал чуть позади, на фланге, и я знал, что в его голове уже крутится план на случай, если что-то пойдёт не так. Михаил был из тех, кто готовился к худшему, но это не значило, что он ждал худшего — он просто не хотел быть застигнутым врасплох.

Шереметев — рыжий, невысокий, подвижный, с таким лицом, будто он не на бой едет, а на ярмарку. Борис был храбр до безрассудства, и это беспокоило меня — не потому, что я боялся за него, а потому, что его безрассудство могло увлечь за собой других. Но в то же время именно его огонь зажигал солдат, и это стоило риска.

Юсупов — спокойный, ироничный, с тонким лицом и взглядом, который видел не поле боя, а шахматную доску. Николай не был фронтовым героем, он был политическим офицером, но в критический момент мог действовать жёстко. Сегодня, я чувствовал, был именно такой момент.

Демидов — светловолосый, высокий, могучий, с руками, которые одинаково ловко управлялись и с орудийным рычагом, и с чертежами. Лев был человеком железа и механизмов, и его батареи работали как часы — потому что он не позволял им работать иначе.

Строганов — спокойный, дисциплинированный, с лицом, на котором не отражалось ничего лишнего. Александр был стратегом и администратором, но и его орудия были наведены идеально.

Крайцер — статный, светловолосый, педантичный, с осанкой, которая не сгибалась даже в седле. Петер был инженером-офицером, и его сотня — одна из лучших в отряде — действовала с точностью механизма.

Иванов-младший — высокий, мощный, угрюмый, с лицом северного моря. Иван не любил красивых речей, но его сотня была несокрушимой стеной.

Ким — невысокий, плотный, молчаливый, с русскими чертами и азиатской сдержанностью. Сергей не стремился нравиться, но если давал слово — выполнял. Его держали в резерве, и я знал: он будет там, где нужно, даже если небо рухнет.

Багратион — высокий, гибкий, темноволосый, с горящей гордостью в глазах. Георгий ехал в строю лёгкой кавалерии, и его горцы — грузины, горские люди — были готовы к бою, как к празднику.

Бакиханов — похожий на отца, темноволосый, с лицом, на котором ничего не отражалось, будто маска. Малик был человеком Востока, и его спокойствие было не от хладнокровия, а от привычки скрывать всё за вежливой тишиной.

Черкасский-младший — быстрый, тёмный, с глазами, которые мгновенно оценивали обстановку. Николай был из тех, кто решал быстрее, чем думал, и в бою это было не недостатком, а оружием.

Кумани — обаятельный, быстрый, с южным лицом и морской выправкой. Дмитрий любил манёвр, и в кавалерии его сотни были самыми быстрыми из морской пехоты конечно.

Ефремов — высокий, гибкий, темноволосый, с вольной посадкой, которая говорила: я здесь не потому, что должен, а потому, что хочу. Ефрем Степанович был казаком до мозга костей, и его сотня — казачья — были глазами и ушами отряда.

Новгородцы — моя сотня, моё сердце. Родька Ушкуй и его ребята, закалённые, молчаливые, собранные. Они не кричали, не размахивали саблями, не произносили речей. Они просто были — и этого было достаточно.

И Анна. Она осталась в тылу, с обозом, под охраной взвода новгородцев и пехоты. Я знал, что она недовольна, но приняла это — потому что понимала: если она выедет на острие, я буду думать о ней, а не о бое. А думать в бою нужно о бое.

Хотя кто я обманываю? Я всегда думаю о ней.

— Ну, — сказал я сам себе, — погнали.

Туман начал редеть. Солнце, ещё низкое, било сквозь пелену длинными косыми лучами, и в этом свете я увидел их.

Поляки.

Польские гусары выкатывались из тумана, как тёмная волна — две тысячи всадников, с крыльями, с саблями, с криком, от которого лошади шарахались. Они шли в атаку, уверенные в своём превосходстве, в скорости, в том, что русская линия дрогнет под этим напором. Они не знали, что перед ними не обычная линия, а отряд императора.

— Работаем по схеме, — сказал я, и голос мой звучал спокойно, будто я говорил о погоде. — Всё отработано. Не раз, не два. Январь, февраль, март, апрель, май — мы делали это снова и снова. Сегодня — зачёт.

Никто не ответил. Не нужно было. Все знали.

Я поднял руку — коротко, резко — и этот жест был понят без слов.

Артиллерия Демидова и Строганова, по четыре единорога в каждой батарее, выдвигалась на фланги под прикрытием сотен Крайцера и Шнайдера. Орудия вставали на позиции — не торопясь, не суетясь, с той основательностью, с какой Демидов делал всё: твёрдо, точно, без лишних движений. Единороги — эти гордые русские пушки, способные стрелять и ядрами, и разрывными снарядами — стояли как звери перед прыжком.

В резерве оставались Долгоруков и Ким. Михаил — собранный, холодный, готовый в любую секунду перестроить план, если всё пойдёт не так. Сергей — молчаливый, надёжный, как скала. Они не были недовольны — резерв не позор, резерв — это та сила, которая решает исход, когда основная линия истощена. Они это знали.

Драгуны Шереметева, Юсупова, Кумани и Иванова шли вперёд — четыре сотни, тяжёлые, как молот. Они разгонялись, и земля под копытами их лошадей дрожала. Борис Шереметев — рыжий, в первых рядах, с саблей наголо — орал что-то, и в этом крике не было страха, только восторг, чистый, дикий, мальчишеский. Иван Иванов — угрюмый, молчаливый — держал строй, как стену, и его сотня шла ровно, ни на шаг не отклоняясь.

— Борис опять впереди, — пробормотал я. — Найду — поговорю. Если доживу до его следующей выходки.

Драгуны разгонялись. Двести пятьдесят метров. Двести. Сто пятьдесят. И вот тут — момент, ради которого всё и затевалось.

Драгуны резко встали. Четыре группы, сомкнутый строй, проходы между ними — пятьдесят метров. Лошади остановились, вставали на дыбы, фыркали, но строй держался, потому что выучка.

Залп.

Двести, триста, четыреста стволов ударили одновременно. Залп и пули с коней — врезались в плотную массу польской кавалерии. И в этот же момент — с флангов — ударила артиллерия.

Восемь единорогов рявкнули так, что туман разорвался, будто от него отмахнулись гигантской рукой. Ядра и разрывные снаряды пошли по флангам польского строя — и там, где они ложились, люди и лошади разлетались, как осколки чёрной керамики. Земля вскидывалась, дым заволакивал всё, и в этом дыму — крики, стоны, лошадиный визг, ржание, топот бегущих — всё смешалось в адский хор.

А ещё были снайперы.

Полная сотня — двадцать отделений, по десять справа и слева — выдвинулись на фланги ещё раньше, тихо, незаметно, как тени. В каждом отделении пять человек: командир-снайпер, резервный снайпер и три помощника. Схема отработана до автоматизма: стреляют снайпер и резервный, помощники заряжают. Офицерские отделения — командира роты, зам. ком. роты, три ком. взводов — пять офицерских и пятнадцать сержантских. Всего двадцать отделений, сто человек, и каждый — меткий стрелок с штуцером.

Они работали по офицерам. Тихо, методично, безжалостно. Штуцера били — точные, тяжёлые, пробивающие — и польские командиры падали один за другим. Не строем, не группами — по одному, но это было хуже, чем строй, потому что без командиров атака превращалась в толпу.

Я видел, как один из снайперов — парень из сотни Крайцера, светловолосый, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул — перезаряжал штуцер с такой спокойной скоростью, будто делал это за завтраком. Выстрелил. Перевёл взгляд. Выстрелил снова. Два офицера — один с белым шарфом, другой с позолоченным эфесом — упали в течение пяти секунд.

— Красавчик, — сказал кто-то рядом.