И вот теперь — опять.

Первым к нам подошёл Михаил Долгоруков.

Светловолосый, собранный, в тёмно-синем кафтане. Он выглядел старше своих лет — не лицом, а взглядом. Взглядом человека, который в любой комнате уже знает, где сидят важные люди, кто с кем говорит и кто пытается выглядеть спокойнее, чем есть.

— Михаил Васильевич Долгоруков, — представился он. — Рад знакомству.

— Даниил Латин. Анна.

— Мы знакомы заочно, — сказал Михаил.

— Это неудобный вид знакомства. Там обычно слишком много ошибок.

— Или слишком много правды.

— Посмотрим.

Михаил чуть улыбнулся.

— Вы любите спорить?

— Только когда собеседник интересный.

— Тогда я постараюсь не разочаровать.

Рядом появилась Евдокия Долгорукова.

Она была спокойнее брата внешне, но её глаза замечали всё. Даже сейчас она успела посмотреть на Аню, на меня, на Михаила, на стоящих поодаль Шереметевых — и наверняка уже сделала несколько выводов.

— Евдокия Васильевна, — сказала она. — Анна Петровна, я очень рада, что вы поправились.

— Спасибо.

— Петербург уже придумал десяток объяснений вашему выздоровлению.

— И какие самые красивые?

— Самые красивые обычно самые глупые. — Евдокия чуть улыбнулась. — Говорят, что вас спасла любовь.

Аня покосилась на меня.

— Хорошая версия.

— Да, — тихо сказала Евдокия. — Хорошая.

К нам подлетел Борис Шереметев.

Рыжий, невысокий, быстрый. Весь в движении. Он сначала хотел поклониться чинно, потом будто передумал и просто широко улыбнулся.

— Борис-Порфирий Шереметев. Но лучше Борис. А то полное имя звучит так, будто меня собираются награждать или ругать.

— Буду иметь в виду.

— Отец сказал, что вы хорошо держитесь в седле.

— Иногда.

— Иногда? — Борис подозрительно прищурился. — Это значит, что хорошо?

— Это значит, что я не падаю без причины.

— Отлично! Значит, надо будет устроить выезд.

— Борис, — строго произнесла его сестра Мария, подходя к нам, — не начинай знакомство с того, чтобы немедленно утащить гостей куда-нибудь на лошадях.

— А что плохого в лошадях?

— Ничего. Но люди обычно сначала разговаривают.

— Это долго.

Мария Шереметева была похожа на брата — тоже рыжая, тоже невысокая, с живыми глазами. Но в ней не было его опасной поспешности. В ней было тепло.

Такое редкое, настоящее тепло, от которого человек рядом вдруг начинает говорить честнее, чем собирался.

— Не слушайте его, — сказала она Ане. — Он готов скакать в любую погоду и уверен, что весь мир создан для кавалерии.

— А разве нет? — возмутился Борис.

— Нет.

— Тогда мир плохо устроен.

— Может быть, — сказала Аня. — Но я тоже люблю лошадей.

Борис просиял.

— Вот! Я же говорил, что разумные люди есть.

— Я сказала, что люблю лошадей, а не тебя.

— Это уже начало.

— Борис!

Он рассмеялся.

Юсуповы подошли почти бесшумно.

Николай Борисович был темноволос, красиво одет, держался легко. Но за этой лёгкостью чувствовался ум. Он словно играл в разговор, но никогда не забывал, что игра может стать серьёзной.

— Николай Юсупов, — сказал он. — Ваше появление стало главным украшением нынешней недели.

— Вот это уже звучит опасно.

— Почему?

— Украшения обычно ставят на полку и любуются. А я не люблю стоять на полках.

— Тогда вы, вероятно, больше похожи на редкую книгу.

— Которую пытаются прочитать?

— Или запретить.

— Это ещё хуже.

Николай улыбнулся.

— Значит, мы понимаем друг друга.

Его сестра Елизавета была совсем другой. Тёмноволосая, тихая, с мягкими движениями. Она не пыталась привлечь внимание, но рядом с ней оно само задерживалось.

— Анна Петровна, — сказала она. — Я слышала, вы любите музыку.

— Люблю. Хотя на станции… — Аня осеклась.

Я едва заметно сжал её пальцы.

Елизавета не подала виду, что заметила странность.

— Музыка умеет хранить то, что люди не всегда могут сказать, — произнесла она. — У нас дома есть старый итальянский клавесин. Если захотите, приезжайте. Я сыграю вам кое-что.

— С удовольствием, — ответила Аня.

Черкасские не стали ждать приглашения.

Николай Бекович-Черкасский двигался так же быстро, как его отец. Невысокий, темноволосый, с острым взглядом. В нём чувствовалась горная пружина.

— Николай Александрович, — сказал он. — Вы правда были на Кубе?

— Был.

— И сражались с пиратами?

— Пришлось.

— Сколько их было?

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Хороший ответ. Когда людей слишком много, их перестают считать. Когда слишком мало — тоже.

Николай хмыкнул.

— Неплохая мысль.

— Пользуйся.

— А вы фехтуете?

— Иногда.

— Опять иногда? — вмешался Борис. — Дан, ты самый подозрительный человек, которого я встречал.

— Спасибо.

— Это не похвала.

— Всё равно спасибо.

Елизавета Черкасская подошла к Ане и сразу заговорила не о слухах, не о болезни, не о Петербурге.

— Вам здесь не слишком тяжело?

Аня посмотрела на неё внимательнее.

— Почему вы спросили?

— Потому что в больших домах иногда труднее дышать, чем в маленьких.

— Бывает.

— Если захотите уйти от шума — скажите. Я знаю в этом доме тихую галерею. Там старые карты и никого нет после ужина.

— Спасибо.

Елизавета кивнула. Просто. Без лишней нежности.

Но Аня потом шепнула мне:

— Она хорошая.

Я тоже так подумал.

Демидовы появились основательно.

Лев Демидов был высоким, светловолосым, могучим. Рядом с ним я неожиданно почувствовал себя почти изящным. Но лицо у него было не грубое — внимательное. Он смотрел на людей так, как мастер смотрит на сложный механизм: не ради того, чтобы разобрать, а чтобы понять, как он работает.

— Лев Прокофьевич Демидов, — сказал он.

— Даниил.

— Вы моряк?

— Немного.

— Корабли строить умеете?

— Немного.

Он посмотрел на меня с заметным сомнением.

— Всё у вас немного.

— Это полезное слово.

— Нет. — Лев покачал головой. — Если делать дело, надо понимать точно: умеешь или нет.

— Согласен. Тогда скажу так: корабли я люблю. И понимаю, что они должны быть крепкими, быстрыми и не тонуть.

Лев вдруг улыбнулся.

— Это уже похоже на правду.

Анна Демидова была высокой, красивой, с прямым взглядом. Она не теряла времени на пустые любезности.

— Анна Петровна, — сказала она Ане. — Я слышала, вы хорошо переносите лечение.

— Я его почти не заметила.

— Тогда вам повезло.

— Почему?

— Потому что обычно люди замечают лечение только тогда, когда оно плохо организовано.

Аня рассмеялась.

— Вы любите всё организовывать?

— Люблю, когда люди не умирают из-за того, что кто-то забыл вовремя привезти чистую воду, бинты или дрова.

На секунду её голос стал жёстче.

И я понял: вот эта девушка однажды будет держать на себе госпитали, склады, обозы, целые города. Не потому, что ей нравится власть. А потому, что ей не всё равно.

Строгановы подошли позже остальных.

Александр Строганов был спокоен. В нём не было броской яркости Бориса, лёгкой иронии Николая Юсупова или колючей опасности Черкасского. Но рядом с ним сразу становилось понятнее, что делать дальше.

Опасное качество.

— Александр Николаевич Строганов.

— Даниил Латин.

— Я слышал, вы интересуетесь морем, дорогами и торговлей.

— А ещё армией, заводами, школами, городами и тем, почему люди каждый раз умудряются ломать хорошо работающие вещи.

— Значит, вам будет скучно в России.

— Наоборот. Здесь столько работы, что скучать некогда.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Работа — хорошее лекарство от лишней уверенности.

— А уверенность — хорошее лекарство от лишней осторожности.

— Не всегда.

— Не всегда.

Варвара Строганова, младшая из всех, держалась сначала чуть в стороне. Но глаза у неё горели любопытством.