Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

«Он ждал. Он знал, что я выйду. Он знал, что я буду слаб. Он знал, что я потратил всё. Он… он всегда знал. Как всегда. Как в том мире. Как везде.»

— Ты пришёл убить меня, — сказал он. Не вопрос.

Бутчер кивнул.

— А ты как думал? — сказал он. — Я всегда приходил убить тебя. Всегда. В том мире. В этом. В любом. Потому что ты — монстр. А я — тот, кто убивает монстров. Это моя работа.

Хоумлендер выдержал его взгляд. Долго. Не отвёл.

Внутри понимая, что крыть нечем.

Бутчер усмехнулся. Шире.

— Нечего сказать? — сказал он. — Посмотри на себя. Ты еле стоишь. Ты дрожишь. Ты пуст. Ты потратил все силы на того демона. И теперь… — он сделал ещё шаг, — теперь ты — не бог. Ты — просто говно. Которое умрёт.

Он ударил.

Хоумлендер не успел уклониться.

Не потому, что не хотел — потому что не мог. Тело не слушалось. Мышцы не двигались. Он попытался отшатнуться — и не смог. Лом вошёл ему в плечо. Не в грудь — в плечо. Бутчер не промахнулся. Он попал туда, куда хотел.

Хруст.

Хоумлендер закричал. Коротко. Хрипло. Он упал на одно колено. Схватился за плечо. Кровь — сквозь пальцы. Своя. Тёплая. Живая.

— Вот ты где, — сказал Бутчер. — Вот ты настоящий. Не бог. Не герой. Просто кусок дерьма. Который можно сломать, придется тебе напомнить — как это.

Он ударил снова. По ноге. По колену. Хруст. Хоумлендер упал на бок. Зашипел. Попытался отползти. Как животное. Как тварь. Как ничто.

Бутчер пошёл за ним. Медленно. Спокойно. Не торопясь.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Ты думал, что ты — снова бог. Ты думал, что ты — выше всех. Ты убил тысячи. Ты смеялся над людьми. А теперь — посмотри на себя. Ты ползёшь. По земле. Как червь, снова.

Он ударил снова. По руке. По той, которой Хоумлендер держался за плечо. Хруст. Хоумлендер закричал громче.

— Ты — не бог, — сказал Бутчер. — Ты — просто тварь. Которая думала, что она — бог. И теперь ты умрёшь. Как все. Как всегда.

Он поднял лом. Замахнулся.

И — замер.

Ленни.

Он не знал, почему. Не знал, откуда. Но он увидел его. Своего брата. Мёртвого. Того, кого он не спас. Того, кого он убил — своим бездействием, своей трусостью, своей слабостью. Ленни, который лежал на полу. Ленни, который смотрел на него. Ленни, который ждал, что он спасёт. И он — не спас.

И вспомнил, как на него смотрел Райн и его слова, что он не лучше. И как заставил этим убить себя Хьюи.

Лом дрожал в его руке. Он смотрел на Хоумлендера — на его лицо, на его кровь, на его слабость, — и видел не монстра. Не бога. Не врага. Он видел человека. Сломанного. Разбитого. Жалкого. Который лежит на земле и ждёт. Ждёт смерти. Ждёт конца. Как Ленни. Как все. Как всегда.

— Ну же, — сказал он. Голос — хриплый. Слабый. — Ну же, Билл. Давай. Один удар. Всего один. Ты ждал этого. Всю свою ёбаную жизнь. Давай. Ударь. Закончи это.

Но он не мог.

Рука не опускалась. Лом висел в воздухе. Он смотрел на Хоумлендера — и не мог. Что-то держало его. Что-то старое. Что-то, что он ненавидел в себе больше всего. Что-то, что делало его — не мясником. А человеком. Который однажды уже не спас. И не хотел повторять.

Он стоял. Смотрел. И — не мог.

Селина не могла больше ждать.

Она стояла за Разломом. Смотрела в чёрную дыру. Час. Два. Три. Он не выходил. Не возвращался. Она чувствовала — что-то не так. Что-то случилось.

Она не сказала отряду. Просто пошла. Одна. В Разлом. В мир демонов.

Она бежала. Не шла — бежала. По пустоши. По пеплу. Мимо руин. Мимо того, что осталось от замка. К выходу. К нему.

Она увидела их издалека.

Хоумлендер — на земле. Сломанный. Избитый. Кровь — на нём. На пепле. Везде. А над ним — человек. С ломом. Занесённым для удара. Замершим в воздухе. Но — занесённым.

Она закричала.

Не словами — просто закричала. Дико. Яростно. Как кричит палладин, когда видит, что тьма побеждает. Когда видит, что зло торжествует. Когда видит, что тот, кого она любит, — умирает.

Бутчер обернулся.

Слишком поздно.

Она ударила его Аурой. Всем, что было. Всей своей силой. Всей своей яростью. Всей своей любовью. Свет вспыхнул — яркий, белый, святой. Удар — как молот. Как таран. Как гнев богов.

Бутчера отбросило.

Он пролетел десять шагов. Двадцать. Врезался в обломок стены. Хруст — его собственных костей. Он упал. На землю. Камнем. Не двигался.

Селина не остановилась.

Она бросилась к нему. С мечом. С Аурой. С яростью. Она ударила снова. По руке — той, которой он держал лом. Хруст. Лом выпал. Покатился. Она ударила по ноге. По колену. Хруст. Она ударила по рёбрам. По плечу. По челюсти. Она била. И била. И била. Как палладин. Как воин. Как женщина, которая защищает того, кого любит.

Бутчер не сопротивлялся. Не мог. Он был бездарным. Обычным человеком. С ломом. Без Ауры. Без силы. Без ничего. Против неё — палладина. А-ранга. Воина. Его опыт — его годы охоты — не значили ничего. Ничего против Ауры. Ничего против света. Ничего против неё.

Она остановилась. Только когда он перестал двигаться. Только когда он затих. Только когда кровь — его кровь — потекла по пеплу.

Она стояла над ним. Тяжело дышала. Меч — в руке. Аура — ещё горела. Свет — ещё был. Она смотрела на него. На его сломанное тело. На его кровь. На его слабость.

— Ты… — прошептала она. — Ты не тронешь его. Никогда. Слышишь? Никогда.

Бутчер не отвечал. Он лежал. Без сознания. Или — без жизни. Она не знала. Ей было плевать.

Она развернулась. Бросилась к Хоумлендеру. Упала на колени. Подняла его голову. Посмотрела на его лицо. На его раны. На его слабость.

— Даниэль, — прошептала она. — Даниэль. Ты меня слышишь?

Он не отвечал. Глаза закрыты. Дыхание — поверхностное. Пульс — слабый. Но — живой.

Она обняла его. Крепко. Отчаянно. Слёзы — текли по щекам. Она не вытирала.

— Я здесь, — шептала она. — Я здесь. Я с тобой. Я не оставлю тебя. Никогда.

Она подняла его. Легко. Как пушинку. Он — не бог. Он — просто человек. Слабый. Избитый. Пустой. Но — её. Её человек.