Он снова замолчал. Задышал тяжело. Боль, видимо, снова подступила, потому что лицо его побелело.

Хоумлендер ждал. Не торопил. Не утешал. Просто ждал.

— И он спрашивал, — сказал разбойник тихо. — Всё время спрашивал.

— Что спрашивал?

Разбойник посмотрел на него.

— «Где он», — сказал он. — «Где человек, который светится красным». И ещё… — он помолчал, собираясь с силами, — «Где Хоумлендер».

Тишина.

Хоумлендер не двинулся. Не изменился в лице. Не отвел взгляда. Руки — те же. Дыхание — ровное. Плечи — расслабленные.

Снаружи — ничего.

Внутри — обвал.

«Хоумлендер. Он сказал — Хоумлендер. Не «Даниэль». Не «герой». Не «спаситель». Хоумлендер. Моё имя. Моё настоящее имя. Которое никто в этом мире не знает. Которое никто в этом мире не может знать.»

Он медленно, очень медленно перевязал руку до конца. Затянул узел. Проверил. Кивнул — как будто всё было в порядке. Как будто ничего не произошло.

— Продолжай, — сказал он ровно.

Разбойник кивнул. Ему было плохо, но он говорил — потому что говорить было легче, чем молчать, чем чувствовать боль, чем помнить.

— Мы не знали, о ком он говорит, — сказал он. — Никто из нас не слышал такого имени. Мы сказали ему. Он не поверил. Сказал, что мы врём. И… — он показал глазами на свою вывернутую руку, — и сломал ещё одну. Потом ещё. Пока мы не перестали говорить.

— А потом?

— Потом он ушёл. Просто встал и ушёл. Даже не оглянулся. Как будто мы… как будто мы были ничем. Мусором. Он оставил нас здесь. Живых. Он специально оставил нас живыми. Я понял это потом. Он хотел, чтобы кто-то рассказал. Чтобы слух пошёл.

Хоумлендер молчал.

Селина, которая всё это время слушала, стоя на коленях рядом со вторым разбойником, подняла голову.

— Оставил живыми? — переспросила она тихо.

Разбойник кивнул.

— Он говорил сам с собой, — сказал он. — Когда уходил. Я слышал. Он сказал: «Я найду тебя». И ещё: «Я найду тебя, ты, кусок дерьма». Как будто… как будто он кого-то искал. Давно. Очень давно. И наконец нашёл след.

Он посмотрел на Хоумлендера. Прямо. В глаза.

— Ты знаешь, кто это? — спросил он. — Ты знаешь это имя? Хоумлендер?

Пауза.

Долгая. Очень долгая.

Селина смотрела на Хоумлендера. Разбойник смотрел на Хоумлендера. Все, кто был на поляне — кто мог смотреть, — смотрели на Хоумлендера.

Он выдержал паузу ровно столько, сколько нужно. Ни секундой больше.

— Нет, — сказал он. — Не знаю.

Ложь.

Он отошёл в сторону, к краю поляны.

Селина осталась с ранеными. Она перевязывала, поила водой, говорила тихие слова — то, что делают паладины, когда не могут исцелить, но могут утешить. Разбойники молчали. Кто-то плакал. Кто-то просто лежал, глядя в небо.

Хоумлендер стоял у деревьев. Спиной к поляне. Лицом — к лесу. Никто не видел его лица. Никто не должен был видеть.

Он сжал кулаки.

Медленно. До хруста. Ногти впились в ладони. Больно. По-настоящему больно. Кровь выступила на коже — своя, тёплая, живая. Он не разжал. Не мог.

«Бутчер. Это Бутчер. Это он. Я знаю это. Лом. Спокойствие. Он не убивал — он ломал. Он всегда ломал. Он ломал людей в том мире. Он ломал их здесь. Он спрашивал про меня. Он ищет меня. Он здесь.»

Он смотрел в лес. Деревья стояли неподвижно. Тишина. Но теперь эта тишина была другой. Теперь она была не пустой — она была заполненной. Кто-то ходил по этому лесу. Кто-то искал. Кто-то шёл по его следу.

«Как? Как ты здесь? Я умер. Ты ударил меня ломом. Пробил мне череп. Я умер. Я видел это. Я чувствовал это. А ты… ты был жив. Ты стоял надо мной. Ты смотрел, как я умираю. И потом… что потом? Я не знаю, что было потом. Может, ты умер. Может, тебя убила Кимико. Может, тебя убили другие. Может, ты нашёл способ. Может, тебя затянуло. Может, ты просто… пришёл. Как всегда.»

Он закрыл глаза.

«Ты всегда приходил. Всегда. Когда я думал, что избавился от тебя. Когда я думал, что ты сдох. Когда я думал, что всё кончено. Ты появлялся. Снова. Как будто смерть для тебя — это просто ещё одна дверь, которую можно открыть.»

Он открыл глаза.

«И теперь ты здесь. В моём мире. В моём новом мире. Ты ищешь меня. Ты ломаешь людей. Ты спрашиваешь про меня. Ты хочешь найти меня. Ты хочешь убить меня. Снова.»

Внутри что-то поднялось. Ярость — чёрная, холодная, знакомая. Та самая, которую он носил в себе всю жизнь. Та самая, которую он сдерживал улыбкой, вежливыми словами, маской. Та самая, которая сейчас рвалась наружу.

«Ты думаешь, что ты можешь прийти сюда? В мой мир? Ты думаешь, что ты можешь ломать людей и спрашивать про меня? Ты думаешь, что ты можешь охотиться на меня здесь? Ты, крыса с ломом. Ты, никто. Ты, человек, который не заслуживает даже смотреть на меня.»

Он разжал кулаки. Кровь — на ладонях. Он посмотрел на неё. На эту тёплую, живую, красную кровь. Свою.

«Я ждал тебя. Всю свою жизнь. С того момента, как ты ударил меня ломом. Я ждал. Я думал о тебе. Я ненавидел тебя. Я хотел убить тебя. Но я не мог. Потому что ты был там, а я — здесь. А теперь… теперь ты здесь. Теперь ты в моём мире. И здесь — здесь я сильнее. Здесь я — бог. А ты — просто человек. Человек с ломом. И на этот раз…»

Он вытер кровь о штаны. Медленно. Спокойно.

«На этот раз я не буду ждать, пока ты ударишь меня ломом. На этот раз — я ударю первым.»

Он услышал шаги. Обернулся.

Селина шла к нему. Медленно. Осторожно. Так, как подходят к раненому зверю — не зная, как он себя поведёт.

Она остановилась в двух шагах.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он посмотрел на неё. Молча.

«В порядке? Я не в порядке с того момента, как умер. Я не в порядке с того момента, как очнулся в этом теле. Я не в порядке с того момента, как услышал это имя. Я никогда не был в порядке. Я просто носил маску. И теперь… теперь я не знаю, смогу ли её удержать.»

— Да, — сказал он. — В порядке.

Она смотрела на него. Долго. Внимательно.

— Ты изменился, — сказала она тихо. — Когда они говорили. Ты стал… — она запнулась, — другим. Как будто ты что-то вспомнил. Что-то плохое.