Рекрут цеплялся за камни, но они крошились под его пальцами. Он пытался затормозить ногами, но подошвы сапог лишь скользили по мокрой скале. Тяжелый ранец за плечами неумолимо тянул его назад, в удушливую пустоту. Снизу, из густого ревущего тумана Хулхулау, пахнуло могильной сыростью и гнилью, словно сама пропасть уже сделала свой леденящий вдох. Рекрут съезжал все ниже и ниже, и край бездны был уже в каком-то полуаршине от его ног. Ногти его были сорваны до мяса, пальцы разодраны в кровь, и на камнях оставались темные, влажные полосы.

И тогда вперед бросились двое. Один — старый донец Митяй, другой — Фролов, тамбовский здоровяк. Они упали на животы, вцепившись в выступы скалы, и, рискуя сами сорваться в пропасть, протянули руки.

— Хватайся, Петька! Хватайся, мать твою! — ревел Фролов, и лицо его, перекошенное от натуги, было красно, как кумач.

Петька, уже почти соскользнувший, из последних сил рванулся вверх и вцепился в запястье Фролова. Тот, зарычав от боли — ногти парня впились ему в руку до крови, — потянул на себя. Митяй, ухватив Петьку за шиворот, рванул его вверх. И через мгновение, показавшееся вечностью, рекрут, дрожащий и всхлипывающий, был вытащен обратно на тропу.

Петька лежал на камнях, не в силах пошевелиться, и из его горла вырывались сдавленные, судорожные рыдания. Руки его были в крови, лицо перепачкано грязью, а глаза, расширенные от пережитого ужаса, смотрели в небо с выражением человека, что только что заглянул в лицо смерти.

— Спасибо… — прошептал он, и голос его сорвался. — Спасибо вам… Вы меня… вытащили… Господи… спасибо…

— Молчи уж, — буркнул Фролов, тяжело дыша и вытирая кровь с руки. — Свои ж люди. Чего ж не вытащить.

Митяй ничего не сказал. Он только сплюнул через зубы, поправил папаху и, похлопав Петьку по плечу, пошел дальше, как ни в чем не бывало.

Дмитрий, наблюдавший эту сцену с головы колонны, не произнес ни слова. Он только чуть заметно кивнул Фролову и Митяю — скупой, но красноречивый знак одобрения, — и снова повернулся вперед. Но в его груди шевельнулось что-то теплое. Гордость. Гордость за своих людей. За то, что они, невзирая на страх и риск, бросились спасать товарища.

И тут же, следом за гордостью, пришла другая мысль — холодная, отрезвляющая. Дмитрий смотрел на эти горы, на эту пропасть, на этот клубящийся внизу туман и думал о том, сколь ничтожен человек перед лицом этой исполинской, равнодушной мощи. Эти скалы стояли здесь тысячи лет. Эта река ревела в каньоне, когда еще не было ни русских, ни чеченцев, ни самой империи. И они будут стоять и реветь, когда все они — и Дмитрий, и Лука, и Тимоша, и Фролов, и Митяй — давно уже превратятся в прах. Природа эта была чужда им и враждебна. Она терпела — но не принимала. И любое неверное движение, любая оплошность — и природа поглощала человека без следа, без могилы, без имени.

«Мы здесь чужие, — подумал Дмитрий, и в этой мысли не было ни горечи, ни сожаления. — Мы пришли на эту землю с огнем и мечом, но она сильнее нас. Она переживет нас. Она переживет всех».

Дмитрий тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и, запахнув бурку, двинулся дальше. Впереди был долгий спуск.

К ночи колонна спустилась с перевала и остановилась на привал в неглубокой лощине, защищенной от ветра пологим холмом. За холмом, примерно в версте, угадывался проход в ущелье, через которое им предстояло идти завтра. И вид этого прохода не сулил ничего доброго.

Ущелье было длинным и узким, словно расселина, прорубленная в теле горы ударом исполинского меча. Справа и слева вздымались две монументальные, почти отвесные скалы, чьи вершины терялись где-то в облаках. Они были столь высоки и столь близко сходились друг к другу, что внизу, на дне ущелья, даже днем царил полумрак. А сейчас, ночью, там и вовсе была кромешная, непроглядная тьма — такая густая, что, казалось, ее можно резать ножом.

Дмитрий стоял на склоне холма, закутавшись в бурку, и смотрел в эту тьму. В груди, под спудом командирского спокойствия, кипела тревога. Глухая, безотчетная, но настойчивая. Он знал: такое место — идеальная ловушка. Если горцы устроят засаду там, в этой черноте, — потери будут чудовищны.

Он подавил тревогу, загнал ее глубоко внутрь и, повернувшись, зашагал к лагерю. Нужно было выставить секреты. Нужно было проверить посты. Нужно было обсудить с Лукой и Гвоздевым план завтрашнего перехода.

Лагерь меж тем жил своей жизнью. Солдаты, измученные переходом, повалились на землю, едва прозвучала команда «привал». Они лежали, тяжело дыша и надсадно кашляя, и пар от их дыхания поднимался в холодный воздух сотней тонких струек. Чистили амуницию, соскребая с сапог и шинелей засохшую глину. Кто-то выжимал промокшие портянки, развешивая их сушиться у огня. Кто-то, морщась от боли, перематывал сбитые в кровь ноги.

Дмитрий опустился возле плоского камня, что служил ему столом, разложил на нем карту Малой Чечни и, подозвав Луку и Гвоздева, начал совет.

— Вот оно, — сказал майор, постукивая мундштуком трубки по карте. — Ущелье. Длиною около трех верст. Ширина — в самом узком месте не более десяти саженей. Склоны — почти отвесные, поросшие кустарником. Идеальное место для засады. Если абреки ждут нас, они будут ждать именно там.

— Добре, — кивнул Лука, приглаживая усы. — Значит, надо пройти так, чтобы они нас не ждали. Или чтобы ждали не там.

— Предлагаете обход? — спросил Гвоздев, глянув на есаула из-под козырька фуражки.

— Обход невозможен, — покачал головой Дмитрий. — Лазутчики докладывали: склоны слишком круты, артиллерию не провести. Придется идти через ущелье. Но идти с умом.

Он склонился над картой и начал излагать план — четко, холодно, конструктивно, с командирской отстраненностью. Майор говорил о том, как выслать вперед дозоры, как рассредоточить роту, как разместить единороги, чтобы в случае атаки они могли быстро развернуться и дать картечный залп. Лука, попыхивая трубкой, согласно кивал. Гвоздев молчал, но его темные глаза, устремленные на карту, говорили о том, что он внимательно слушает и анализирует.

Когда совет был окончен и план утвержден, офицеры разошлись. Дмитрий остался один у своего камня. Он сидел, курил трубку и смотрел на темнеющее небо, где уже зажигались первые звезды. Вокруг него лагерь постепенно затихал: солдаты, поужинав сухарями и выпив по чарке водки, заворачивались в шинели и проваливались в тяжелый, тревожный сон. Часовые на постах перекликались в темноте. Где-то в обозе всхрапывали лошади.

И где-то там, за холмом, в непроглядной тьме ущелья, ждала смерть. Дмитрий знал это. Знал и готовился встретить ее завтра, лицом к лицу. Как встречал уже сотни раз до этого.

Утро, серое и промозглое, застало колонну уже на ногах. Солдаты, дрожа от холода и кутаясь в отсыревшие за ночь шинели, разбирали оружие и строились в походный порядок. Морочный туман, что с вечера клубился в лощине, к рассвету не рассеялся, а напротив — сделался еще гуще, еще плотнее, и теперь стелился по земле тяжелыми, белесыми пластами, скрадывая очертания предметов и делая мир расплывчатым, словно сошедшим с полотна какого-то безумного живописца. В этом тумане звуки разносились глухо и обманчиво: голос командира, отданный в двадцати шагах, казался доносящимся из-за версты; топот копыт звучал как далекий подземный гул; и даже собственное дыхание отдавалось в ушах неестественно громко, словно кто-то невидимый дышал в затылок.

Дмитрий, уже в седле, объезжал строй. Его рыжая кабардинка, всхрапывая и кося глазом на клубящуюся вокруг белую пелену, переступала с ноги на ногу. Майор был собран и сосредоточен. Он проверил кремень в пистолете и, поправив шашку на поясе, оглядел своих людей.

— Слушай мою команду, — произнес майор. — Сейчас мы входим в ущелье. Место это — хуже не придумаешь. Темно, сыро, тесно. Справа и слева — скалы, в которых может прятаться враг. Потому — тишина. Полная. Никаких разговоров, никаких песен, никакого бряцания оружием. Приказы передавать шепотом, по цепочке. Без моей команды не стрелять. Даже если увидите горца. Даже если он будет в десяти шагах. Потому что, если мы откроем огонь первыми — нас перестреляют, как куропаток. Нас могут ждать. Но мы пройдем. Мы всегда проходим. Поняли?