В предсмертном тифозном бреду Готлиб Иваныч напрочь позабыл русский язык. Мечась по прелой соломе, он сухими губами беспрерывно хрипел что-то на своем родном немецком — обрывки старых циничных приказов, требуя подать пилу для костей и поскорее убрать из угла загнившие отрезанные ноги.

А следом за ним, в такой же горячке, сгорел и старший фейерверкер Федорченко. Двадцать лет назад его, лапотного крестьянского парня, забрили в рекруты, и всю эту бесконечную солдатскую лямку он честно тащил на собственном горбу, выслужившись из простого канонира до старшего унтер-офицера.

Федорченко прошел Наполеоновские войны, а последние пять лет, с самого начала наступательной Кавказской кампании под началом Ермолова, безвылазно провел в этих проклятых чеченских лесах. Он до слепоты, на ощупь знал свое пушкарское дело и сотни раз лично загонял тяжелые ядра в раскаленные, дымящиеся жерла. Четвертьпудовые единороги слушались его матерного баса лучше, чем уставных приказов из Тифлиса.

Федорченко все бредил пушечными передками, пока легкие намертво не забила кровавая пена. Теперь у орудий стало сиротливо. Его пушкари угрюмо и слепо продолжали пускать тяжелые ядра в молоко, кожей чувствуя, как под ребрами болезненно саднит от непривычной, пугающей тишины — от отсутствия его вечного, зычного и утробного крика: «Глаза прокурите, сучье вымя! Накатывай, покеда башку не оторвало!»

Вместе с этим хриплым, яростным ором из их пушкарского братства навсегда ушло что-то самое главное — та суровая, злая отцовская забота, которой старый фейерверкер прикрывал своих парней от кавказского ада. Артиллеристы знали, что за всеми его матерными проклятиями и зуботычинами стояло одно: уберечь их. Вытащить живыми из любой лощины, выгрызть у тыловых крыс в интендантстве лишнюю кадушку нечервивой солонины, выбить чистую крупу и не дать сгинуть от гнилой лихорадки в сырых казармах. И теперь, глядя на окончательно осиротевшие единороги, пушкари исходили глухой, сосущей тоской, понимая, что в крепости Грозной навсегда станет тише и защитить их больше некому.

Многие — и юные канониры, и старые, видавшие виды бомбардиры — плакали молча, не стесняясь своей слабости и не утирая слез. Эти горькие, злые капли катились по обветренным, засаленным щекам, прокладывая светлые дорожки сквозь черную, намертво въевшуюся в кожу пороховую копоть. Батарея замерла в немой, страшной скорби, сиротливо сгрудившись у мертвых каленых стволов.

А дальше, за самой цепью пикетов, в сыром изморе ночных секретов, выставленных далеко за линию охранения вдоль всей просеки, лежали двое — егерь и драгун. По уставу в такие дозоры пехотинцев отправляли парами, но сейчас, когда люди в роте были измотаны до предела тифозной лихорадкой, свободных солдат не оставалось. Ротный унтер приказал егерю выдвигаться в папоротники, а драгун, оставшийся единственным выжившим в своем эскадроне, вычищенном тифом, цингой и чеченским свинцом, вызвался пойти вместо его обессилевшего напарника.

Коннице было не принято нести пешую службу в секретах, но из-за полной нехватки людей ему разрешили. Ему разрешили просто потому, что заменить упавшего в лагере было больше некому, а кавалерист пошел добровольцем, чтобы в этой проклятой тьме не оставлять своего побратима одного.

Они лежали в раскисшей глине вдвоем. Едва живые, худые до костей, с желтыми от гнилой лихорадки лицами. Они непрерывно тряслись от пронизывающей лесной сырости, а воспаленные глаза ломило и жгло до посинения оттого, что они часами, без отрыва всматривались в гробовую темень чащи.

Часы тянулись бесконечным измором. В какой-то момент у драгуна резко, больно кольнуло в самом сердце. Он обратил внимание, что что-то вокруг изменилось, стало не так. Кавалерист медленно, с огромным трудом повернул затекшую голову и увидел, что лежащий рядом егерь полностью застыл. Он больше не дышал.

Драгун протянул к нему крупно трясущуюся руку. Голыми, онемевшими от стужи пальцами он начал бережно, прерывисто гладить своего побратима по мокрому сукну мундира. Долго, неподвижно вглядывался сквозь ночной туман и ледяную сырость в это родное, исхудавшее лицо, продолжая гладить его плечо, и едва слышно выдохнул в глухую пустоту леса:

— Ты чего?.. Ты почему так, брат?.. Как жить-то без тебя тут?..

Ответа не было. Он остался абсолютно один. Драгун еще долго всматривался в застывшие черты егеря, пока воспаленные, вытекающие от дикого напряжения глазные яблоки не застлала сплошная багровая муть. Кровь бросилась в голову, и внутри кавалериста, заглушая рев бури, бешено, удушливо заколотилось сердце. Скрытая до этой секунды гнилая лихорадка, упрямо копившаяся в теле все эти дни, внезапно прорвалась наружу, заклокотала в груди каленой тифозной горячкой, выжигая остатки разума.

Вместе с этим огнем пришло глухое, каменное принятие. Драгун сделал один долгий, тяжелый, хриплый выдох — словно навсегда отпуская из себя эту проклятую кавказскую каторгу. Почти не чувствуя онемевших пальцев, он медленно протянул руку, нащупал и поднял с раскисшей земли свой тяжелый казенный пистолет. Покрепче, уверенно перехватил холодное железо, без единого лишнего вздоха приоткрыл пересохшие губы и прикусил зубами срез ствола. Палец лег на спусковой крючок, и драгун нажал на спуск.

Хлесткий, короткий звук выстрела намертво утонул в резком, завывающем порыве горного ветра. Этот ветер осязаемой, леденящей волной пронесся над лесом, в одно мгновение смешал с ночным туманом сизый пороховой дым и со стоном унес во тьму, высоко над кронами вековых буков, звонкое эхо оборвавшейся жизни и две освободившиеся, искусанные каторгой души.

А чаща все падала. Деревья рушились, костры горели, люди умирали. И так — день за днем, ночь за ночью — продолжался этот бесконечный, кровавый, выматывающий конвейер смерти. До конца экспедиции оставалось еще полторы недели. И никто не знал, сколько из них доживет до финала.

На тридцатый день коридор был готов. Шесть верст в длину. Двести пятьдесят саженей в ширину — там, где позволяла местность. И не менее двухсот там, где скальные выходы и овраги мешали работе. Шесть верст выжженной, голой, дымящейся земли протянулись через самое сердце вековой чащи, словно рваный шрам, оставленный исполинским плугом. Справа и слева, на расстоянии ружейного выстрела, высилась темная стена леса, но теперь она стояла далеко. Достаточно далеко, чтобы черкесская пуля, пущенная из чащи, потеряла убойную силу, не долетев до середины прохода. Этого и добивался Ермолов. Этого и требовал фон Краузе. И этого они достигли.

Цена этой прорубленной земли исчислялась не верстами, а глухой, бессмысленной человеческой болью, от которой каменело сердце. Огромный экспедиционный отряд, насчитывавший без малого четыре тысячи штыков и сабель, был перемолот этой каторгой почти целиком — превращен в безликий расходный материал ради штабных карт.

До финала дожили едва ли восемьсот человек — изнуренных, завшивевших призраков с пустыми глазами, да уцелевшая горстка командиров, половина из которых превратилась в безногих и безруких калек. Остальные три тысячи навсегда остались лежать в неглубоких лазаретных ямах по краям просеки, задохнулись в тифозном бреду или сгнили заживо от гангрены после фельдшерских пил. Коридор прорубили ценой сотен искалеченных тел, оставшихся без рук и ног. Ценой стертых до костей ладоней и воспаленных от едкого чада глаз. Каждый из выживших оставил в этой проклятой чаще часть своей души.

Дмитрий стоял на краю готовой просеки и смотрел на дело рук человеческих. Последние солдаты, шатаясь от запредельной усталости, собирали инструмент, подбирали окровавленную амуницию и грузили на телеги стонущих раненых. Костры еще горели — огромные, ревущие, пожирающие остатки веток и сучьев, которые не успели сжечь раньше. Тяжелый, удушливый дым поднимался к ночному, низко нависшему багровому небу.

В этом чаду, в запахе горелой плоти и древесной смолы проступало что-то ветхозаветное, страшное. Словно батальоны не просто выполняли уставной приказ, а воздвигли гигантский алтарь всесожжения, принеся лесу кровавую искупительную жертву. И теперь безмолвное воинство смотрело, как дым этого великого заклания поднимается к небесам, прося у глухого Бога пощады для оставшихся в живых.