— Ты чего? — спросил Тимоша, садясь и кутаясь в шинель.

— Да зубы у меня… — пробормотал Егор. — Шатаются. Гляди.

Он потрогал пальцем передний резец, и тот предательски качнулся. Егор нажал чуть сильнее, и из-под десны, прямо на его грязный палец, выступила капелька крови. Густой, темной, почти черной. Егор побледнел еще больше и вытер палец о штаны.

— Это что ж такое-то? — прошептал он, и в его голосе прозвучал самый настоящий, неподдельный страх. — Я ж им даже не ударялся… Он сам…

Тимоша сглотнул. Он слышал об этом от старых солдат. Цинга. Болезнь от плохой еды, от гнилых сухарей и отсутствия свежей зелени. Болезнь, от которой гниют десны, чернеют и выпадают зубы, а тело покрывается язвами. Болезнь, что косит людей не хуже пули или тифа.

— Может, к фельдшеру? — неуверенно предложил Тимоша.

— К фельдшеру? — раздался рядом ехидный голос Звонарева, что уже проснулся и, лежа на нарах, скручивал себе цигарку из обрывка старой газеты. — К тому, что нынче ночью Богу душу отдал? Эка, братец, ты хватился. У нас теперь и фельдшера-то нету. Один тифозный бред да мы, грешные.

Звонарев ловко свернул самокрутку, сунул ее в рот и, чиркнув кресалом, закурил. Едкий дым махорки поплыл по казарме.

— А ты не боись, вологодский, — продолжил он, выпуская дым через ноздри. — Зубы — это ерунда. Вот у Михеича, кашевара нашего, в прошлом году все зубы повыпадали, до единого. Так он теперь кашу варит — любо-дорого. Все одно ему жевать нечем, так он ее прямо так, деснами, и ест. Зато экономия — сухари грызть не надо!

Звонарев заржал, довольный своей шуткой, но Егору было не до смеха. Он сидел и смотрел на капельку крови на своем пальце, и его белесые брови сошлись на переносице. Он думал о том, что где-то там, в далекой вологодской деревне, его ждет мать-старуха. Ждет, что он вернется героем, с Георгиевским крестом и полной пенсией. А он вернется беззубым инвалидом, если вообще вернется.

Тимоша, глядя на его расстроенное лицо, почувствовал укол жалости. Он вспомнил вчерашнюю трубку капитана и то, как горький дым на секунду разогнал его собственный страх. Тимоша порылся в кармане шинели, куда вчера сунул украденный у Звонарева кисет с махоркой, и протянул Егору.

— На, закури, — сказал он тихо. — Помогает. От страха то есть. Мне вчера Батька Апостол свою трубку дал… Дым нервы успокаивает.

Егор недоверчиво посмотрел на кисет, потом на Тимошу. Он никогда не курил. Деревенский воздух Вологды был чист и свеж, и табачный дым там почитали за барскую блажь. Но сейчас, чувствуя во рту металлический привкус собственной крови и глядя в серьезные, потемневшие от пережитого глаза товарища, он вдруг решился.

— А давай, — сказал он, беря кисет. — Научи.

И Тимоша, сам еще вчера не умевший скрутить цигарку, принялся важно, подражая Звонареву, показывать Егору, как рвать бумагу, как насыпать табак, как сворачивать в тугую трубку. Пальцы у обоих дрожали — у Егора от слабости, у Тимоши от напряжения. Бумага рвалась, махорка просыпалась на солому, но в конце концов они соорудили нечто, отдаленно похожее на цигарку. Егор, зажмурившись, сунул ее в рот, прикурил от уголька, что поднес ему Звонарев, и затянулся. Эффект был мгновенным. Он закашлялся так, что слезы брызнули из глаз, а лицо пошло красными пятнами. Казалось, его легкие сейчас выскочат наружу.

— Вот, сукин сын! — восхищенно воскликнул Звонарев, хлопая себя по колену. — Крещение табачное принял! Теперь ты, Гусев, настоящий егерь! Все мы тут через это прошли! Ничего, скоро без махры и жить не сможешь!

И сквозь кашель, сквозь слезы и кровь из десен, на лице Егора проступило что-то похожее на смущенную улыбку. Он все еще боялся. Он все еще был напуган до дрожи в коленях. Но этот общий кашель, эта горькая махорка, этот грубый смех Звонарева вдруг связали их какой-то невидимой, но прочной нитью. Они были больше не просто рекрутами, не просто «сеном», как называл их капитан. Они становились частью этого страшного, вонючего, но спаянного кровью организма, имя которому было — рота.

И когда через полчаса, построившись на плацу в серой предрассветной мгле, они слушали приказ капитана о новом марше в глубь ущелья, Тимоша уже не чувствовал того леденящего, парализующего ужаса, что сковал его вчера. Страх остался, но теперь он был не врагом, а спутником. Словно табак, он стал частью их повседневной реальности. К нему привыкали, как привыкают к вони, к вшам, к виду крови. С ним учились жить.

А впереди, в белесой пелене тумана, их ждало ущелье реки Терек. И вместе с ним — новые потери, новая кровь и новый, еще не изведанный ужас, который должен был окончательно перемолоть то, что осталось от прежней, костромской души Тимоши Лебедева.

К вечеру третьего дня марша рота достигла русла реки Терек — мрачного, зажатого со всех сторон скалистыми отрогами ущелья, где даже ветер, казалось, выл на иной, гортанный лад. Здесь, на небольшом каменистом плато, было приказано разбить временный лагерь и выставить усиленное боевое охранение. Лазутчики донесли, что где-то в этих лесах рыщет отряд старшины Ахмат-бека, и командование опасалось ночного нападения.

Лагерь устраивали в гробовом молчании. Никто не шутил, даже Звонарев, чьи усы сегодня как-то особенно уныло обвисли. Солдаты, матерясь шепотом, ставили ружья в козлы, разводили небольшие, тщательно замаскированные костры и кутались в свои шинели, пытаясь согреться. Горячая пища сегодня не полагалась — дым от больших костров мог выдать их расположение. Грызли сухари, твердые, как камень, запивая их ледяной водой из фляг.

Тимоша сидел, привалившись спиной к шершавому стволу старого граба, и бездумно смотрел, как Егор, морщась от боли, пытается жевать сухарь шатающимися зубами. Кровь из десен сочилась почти постоянно, и Егор то и дело сплевывал в сторону розоватую слюну. Зрелище это было тягостное, и Тимоша, отвернувшись, снова затянулся цигаркой. За эти дни он научился сворачивать их почти так же ловко, как Звонарев, и теперь курил почти постоянно, словно пытаясь дымом выжечь из себя заразу страха.

В центре лагеря, у небольшой палатки, капитан Волков-Апостол держал совет с офицерами. Кроме него и фельдфебеля Степанова, здесь присутствовал еще один человек, которого Тимоша раньше не видел. Это был штабс-капитан Гвоздев — командир второго взвода, только сегодня вернувшийся из дальнего дозора. Он был так же высок, как и Дмитрий, с прямой спиной, с бледным как известь лицом и глубоко запавшими глазами, в которых застыла какая-то неизбывная, вселенская скорбь. Говорили, что два года назад в одном из набегов горцы вырезали всю его семью — жену и двух малолетних дочерей, что жили в Тифлисе. С тех пор Гвоздев не улыбался и не пил. Он только воевал — с каким-то мрачным, методичным остервенением, за которое солдаты прозвали его Палачом.

— Значит так, господа, — произнес Дмитрий, расстилая на камне потертую карту и подсвечивая себе трубкой. — Согласно диспозиции, мы прикрываем правый фланг основного лагеря. Самое опасное направление — вот здесь, — он ткнул пальцем в узкую, заросшую орешником лощину, что темнела в сотне саженей от их позиции. — Эта лощина выходит прямо к нам. Если Ахмат-бек решит ударить, он ударит отсюда.

— Стало быть, нужно ставить «секреты», — прогудел Степанов, оглаживая свой Георгиевский крест. — Пошлем троих, самых надежных. Чтобы сидели тихо, как мыши под метлой, и слушали.

— Именно, — кивнул Дмитрий. — Но «секрет» — дело опасное. Сам знаешь, горцы умеют снимать часовых. Подползают бесшумно, как змеи, и режут глотку, не дав даже пискнуть. Как тех троих, у Валерика. Кого пошлем на верную смерть?

В разговор вступил Гвоздев. Голос у него был тихий, глухой, словно из склепа.

— Дозволь, капитан, я своих людей пошлю. У меня есть двое старых егерей, кавказские ветераны. Они каждый куст в этой лощине знают. А третьим… — он на секунду запнулся, и его темные глаза блеснули, — третьим пойдет кто-нибудь из новобранцев. Для обстрелки. Пусть привыкают.