Внутри же, за стенами, крепость Грозная представляла из себя скопление нескольких тысяч завшивевших, почерневших от копоти и солнца мужчин, что заполняли весь крепостной двор. Скрипели колеса сотен провиантских фур, ржали истощенные артиллерийские кони, у батальонных лазаретов стоял глухой матерный рев — фельдшера разгружали арбы с ранеными, у которых гангрена заживо съедала ноги. Казенная баня дымилась серым едким облаком, прожаривая сукно от гнид. И среди этой чужой, многоязычной, воняющей потом и дегтем толпы ширванцев, тенгинцев, драгунов, кавказских гренадер, егерей и казаков, Тимоша почувствовал себя песчинкой, брошенной в пасть прожорливому зверю.

Дмитрий уже подходил к крыльцу комендантского дома, когда услышал за спиной дробный топот копыт. Во двор крепости, разбрызгивая грязь и снег, влетел казачий разъезд. Впереди, на взмыленной кобыле, скакал молодой, лет двадцати пяти, хорунжий, с лихо закрученными усами и дерзким, самоуверенным лицом. Его черкеска была расшита серебром, а шашка висела на поясе так, словно он с ней родился. Хорунжий осадил лошадь у самых ступеней и, не слезая с седла, громко, на весь двор, обратился к стоявшим у входа офицерам:

— Где комендант? У меня срочная депеша от генерала Ермолова!

Дмитрий, уже взявшийся за дверную ручку, обернулся и окинул взглядом вновь прибывшего. Что-то в этом хорунжем показалось ему смутно знакомым — то ли посадка головы, то ли манера говорить, то ли этот уверенный и наглый прищур.

— Комендант у себя, — сухо ответил один из офицеров. — Но у него сейчас капитан Волков-Апостол с докладом. Подождите.

Хорунжий, услышав фамилию, резко повернулся и уставился на Дмитрия. Его глаза, темные и блестящие, расширились от изумления.

— Волков-Апостол? — переспросил он, и в его голосе прозвучала странная, почти детская радость. — Дмитрий Николаевич? Дядя Митя?!

Дмитрий замер. Его рука, лежавшая на дверной ручке, дрогнула. Он всмотрелся в лицо молодого казака — в эти темные глаза, в этот лихо закрученный ус, в этот упрямый подбородок. И вдруг, словно пелена спала с глаз, Дмитрий узнал его.

— Гришка? — прошептал он недоверчиво. — Григорий Гречишкин? Сынок Луки?

— Он самый! — хорунжий спрыгнул с седла и, забыв про субординацию, бросился к Дмитрию. — Дядька Митя! Вот так встреча! Да я ж вас сто лет не видел! С тех самых пор, как вы у батюшки в Моздоке гостили!

Григорий стиснул Дмитрия в объятиях, и капитан, опешив от такого напора, невольно улыбнулся.

— Ну, здравствуй, Григорий, — сказал он, отстраняясь и оглядывая молодого казака. — Вытянулся-то как. Усы вон уже, как у бати. И шашка на боку. Хорунжий, стало быть?

— Истинно так! — гордо ответил Григорий, вздернув подбородок. — Сотня моя сейчас на подходе. А батя где? Он же с вами должен быть?

— Здесь, — кивнул Дмитрий. — Во дворе, людей размещает. Иди, обрадуй старика. А я пока к коменданту.

Григорий, не дослушав, уже бежал через двор, крича во всю глотку: «Батя! Батя! Лука Тимофеич!» А Дмитрий, проводив его взглядом, покачал головой и вошел в комендантский дом. На душе у него было странно — тепло и грустно одновременно. Вот так, на войне, судьба сводит и разводит людей. И кто знает, встретятся ли они еще раз после этой случайной, нечаянной радости.

А во дворе крепости уже гремел зычный голос Луки Тимофеевича:

— Гришка! Сынок! Ядрен батон, да как же ты здесь?! А ну, дай обниму, чертяка!

И два казака — старый и молодой, отец и сын Гречишкины — стиснули друг друга в объятиях так, что кости затрещали. А вокруг, глядя на них, улыбались солдаты и офицеры, и даже часовые на стенах, забыв про бдительность, свесились вниз, чтобы посмотреть на эту неожиданную, почти невероятную встречу.

Улыбки, закатный свет и хруст снега стали на мгновение маленькими островками жизни и надежды на этом бескрайнем пепелище. Свидетельством того, что как бы ни бушевала вокруг буря, человеческое в них еще способно удержаться, не позволяя душам окончательно очерстветь.

Вечер в крепости Грозной выдался на редкость тихим и даже, можно сказать, почти мирным. После многодневного марша по заснеженным ущельям, после ночевок на мерзлой земле и стычек с горцами, солдаты воспринимали этот отдых как дар небес. Гарнизонные казармы, хоть и были переполнены, давали кров и тепло; походные кухни дымили, распространяя запах горячей похлебки; а в лазарете, где разместили раненых, хлопотали фельдшера, меняя повязки и раздавая хину.

Но главное событие вечера разворачивалось не в казармах и не в лазарете, а в небольшой, натопленной до духоты комнате комендантского дома, куда Лука Тимофеевич, сияющий, как начищенный самовар, затащил и сына, и Дмитрия, и еще нескольких офицеров — отметить нечаянную встречу. Комендант же, а иначе майор, на сей раз расщедрился и выставил на стол графин чихиря — местного кисловатого вина, что гнали в ближних мирных аулах из дикого винограда, — и блюдо с жареной бараниной.

За столом, кроме Дмитрия, Луки и Григория, сидели Степанов, Гвоздев и молодой казак из сотни Григория — белобрысый парень с простодушным лицом, которого все звали просто Алешкой. Он был явно смущен обществом старших офицеров и больше молчал, только хлопал глазами да налегал на баранину.

— Ну, Гришка, рассказывай! — гремел Лука Тимофеевич, хлопая сына по плечу так, что тот едва не ронял кусок мяса. — Как ты здесь оказался? Я ж думал, ты под Анапой!

— Так и был под Анапой! — отвечал Григорий, сверкая глазами. — А потом нас перебросили. Сначала в Ставрополь, а оттуда — сюда, в Грозную. Гуторят, весной большой поход намечается, басурман прижать хотят, так что стягивают силы со всей Линии. Я и не чаял тебя здесь встретить, батя! Думал, все по ущельям рыщешь!

— Рыщу, — хмыкнул Лука. — Только вот с Волком нашим, — он кивнул на Дмитрия, — повстречался. Давно не виделись. А тут еще и ты! Вот уж воистину — не было печали, так черти накачали!

Все рассмеялись. Дмитрий, потягивая чихирь из жестяной кружки, смотрел на отца и сына и думал о том, как редко на этой войне случаются такие минуты. Отец и сын — оба живы, оба здоровы, сидят за одним столом, смеются, вспоминают родную станицу. Это было почти чудо. И он был рад за Луку — искренне, без зависти, без горечи.

— А помнишь, батя, — продолжал Григорий, утирая усы, — как ты меня на коня в первый раз сажал? Я ж тогда совсем пацаном был, года три мне всего исполнилось. Помнишь, как степь наша придонинская цвела — кажись, тогда еще сильнее прежнего цвела, аж дух забивало, и Батюшка-Дон под самым солнцем чистым серебром горел? А ты мне: «Держись, Гришка, за гриву, и не бойся!» А я как вцепился — так и не отпускал, пока ты меня не снял!

— Помню, — улыбнулся Лука в усы. — Ты тогда орал так, что в соседней станице слыхали. С непривычки-то в навоз сопливый брякнулся и ревел во всю глотку, напужался. А потом ничего, привык. Теперь вон — хорунжий, сотней командуешь. И усы у тебя — добре! — есаул с гордостью оглядел сына. — Почти как у меня. Только мои погуще будут.

— Куда уж мне до твоих, батя! — засмеялся Григорий. — Твоими усами только снег с крыши сметать!

— А вот тут ты прав, — важно кивнул Лука. — Усы у казака — первое дело. Без усов казак — не казак, а так, недоразумение. Я вон Митяя своего знаешь, за что ценю? За усы! У него ус — что твой соболий хвост!

— Митяй — тот еще гусь, — усмехнулся Григорий. — Он мне, когда я еще в урядниках ходил, все говаривал: «Ты, Гришка, на ус мотай!» А я ему: «На какой ус мотать-то, дядька Митяй, когда у меня их еще нету?» А он мне: «Вот когда вырастут — тогда и намотаешь!»

Все снова рассмеялись. Алешка, что сидел с краю, осмелел и вставил:

— А мне дядька Митяй говорил: «Ты, Алешка, усы свои не стриги, даже если баба просит. Потому как баба — она сегодня есть, а завтра нет, а усы — они навсегда».

— Верно говорил! — одобрительно кивнул Лука. — Умный казак Митяй. Хоть и балабол.

Дмитрий, слушая эти разговоры, улыбался, но в его улыбке была какая-то затаенная грусть. Он вспомнил своего отца, Николая Александровича. Породистый генерал екатерининских времен, упрямо и молча ковавший свою славу в прошлом веке, никогда не сажал его на коня. Никогда не хлопал по плечу, не хвалил за усы. Их отношения были совсем другими — холодными, официальными, полными взаимных упреков и непонимания. Старый генерал мечтал о том, чтобы сын продолжил династию, делал карьеру, умножал состояние. А вместо этого — дуэли, кутежи, позорная ссылка. И где-то там, в псковском имении, отец, наверное, до сих пор считает его умершим. Или, что хуже, — предателем рода.