Тимоша и Егор, проснувшиеся раньше других, стояли поодаль и наблюдали. Тимоша видел, как Глафира, бережно поддерживая голову девочки, поила ее взваром, и в его груди что-то болезненно сжалось. Паренек вспомнил себя — такого же испуганного, такого же одинокого, когда его, оторванного от дома, пригнали на эту войну. Но у него хотя бы не убили мать. У него хотя бы был капитан, что протянул ему флягу со спиртом и дал затянуться из своей трубки.

— Егор, — сказал Тимоша тихо. — Гляди. У нее глаза такие же, как у того горца… что я штыком… Помнишь?

Егор, морщась от боли в деснах, кивнул.

— Помню. Только тот был враг. А это — дите. Оно ж ни в чем не виновато.

— Ни в чем, — эхом отозвался Тимоша.

Он смотрел на Айшат и думал о том, что эта война — как сорвавшийся с гор безжалостный селевой поток, который без разбора волочет в пропасть всех: русских и чеченцев, солдат и мирных, взрослых и детей. И никто не может остановить этот поток. Даже капитан Волков-Апостол. Даже есаул Лука Тимофеевич. Даже сам генерал Ермолов.

А где-то на краю лагеря, у погасшего костра, стоял штабс-капитан Гвоздев. Он смотрел в темноту, туда, где угадывались силуэты гор. Под густым навесом козырька в его неподвижном лице, холодном и отрешенном, не было ни тени чувств — лишь безмолвная маска. Он тоже слышал о найденной девочке. И где-то глубоко внутри, под толщей льда и пепла, в офицере вскрылась рана, омертвевшая два года назад, когда в Тифлисе горцы отобрали у него все, что он любил и ценил.

Гвоздев вспомнил своих дочерей. Машеньку и Катеньку. Вспомнил их смех, их светлые косички, их маленькие ручки, что тянулись к нему, когда он возвращался со службы. И, вспомнив, сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони до крови. Но штабс-капитан ничего не сказал. Он только суше, чем обычно, скомандовал подъем и, запахнув шинель, зашагал прочь от костра.

А Айшат, закутанная в два тулупа и укрытая буркой, закрыла глаза и провалилась в сон — тяжелый, без сновидений, но живительный. И Глафира, сидевшая рядом и охранявшая ее покой, тихо, едва слышно, напевала колыбельную, которую когда-то пела своему Ванюше:

Спи, дитятко, усни…

Сладкий сон тебя возьми…

Я тебя укрою, обниму…

Никому тебя не отниму…

И над мертвым аулом, над заснеженными горами, над колонной людей, что шла дорогой войны, плыла эта простая, безыскусная песня — как молитва. Как обещание. Как надежда на то, что даже в самом сердце тьмы может зажечься крошечный, дрожащий огонек.

До крепости Грозной оставался еще день пути, когда колонна, ведомая молчаливым Хасаном, вышла к броду через очередной приток Сунжи. Река здесь была неширокой, но быстрой и коварной — ледяная вода с ревом неслась меж каменистых берегов, облизывая покрытые наледью валуны. Егеря, посланные вперед, наскоро настелили мостки из жердей, и солдаты, балансируя, как канатные плясуны, начали переправу.

Дмитрий, спешившись, стоял у самой воды и наблюдал за переправой. Кабардинка, всхрапывая и кося глазом на бурлящий поток, переступала с ноги на ногу. Лука Тимофеевич со своими казаками уже форсировал реку выше по течению, где брод был мельче, и теперь его сотня рассыпалась по противоположному берегу, занимая оборону.

— Не нравится мне это место, — пробормотал Степанов, подходя к капитану. — Ишь, как берега заросли. Тут засаду устраивать — самое милое дело.

— Потому и стоим, — ответил Дмитрий, не вынимая трубки изо рта. — Пока казаки не проверят вон тот орешник, переправы не будет.

Ждать пришлось недолго. С того берега донесся протяжный свист — условный сигнал, означавший, что все чисто. Дмитрий махнул рукой, и колонна пришла в движение. Переправа заняла около часу. Обозные телеги, груженные ранеными и припасами, перетаскивали едва ли не на руках — колеса вязли в прибрежной грязи, лошади скользили на обледенелых камнях. Глафира, восседавшая на своей телеге, как капитан на мостике, зычно командовала обозными, не стесняясь в выражениях. Айшат, закутанная в тулупчик, сидела рядом с ней и смотрела на все происходящее широко раскрытыми глазами.

Когда последняя телега выбралась на берег, Дмитрий уже собирался садиться в седло, как вдруг заметил какое-то движение на другом берегу — там, откуда они только что ушли. Он поднял подзорную трубу и вгляделся.

По тропе, проложенной их же колонной, двигалась группа всадников. Их было немного — человек десять-двенадцать, — но сидели они в седлах по-хозяйски, и их черкески, развевавшиеся на ветру, не оставляли сомнений: это были не мирные жители.

— К бою! — рявкнул Дмитрий, опуская трубу. — Степанов! Разворачивай цепь! Третий взвод — на пригорок, занять позицию! Живо!

Горцы, поняв, что их заметили, пришпорили коней и с дикими, гортанными криками бросились к переправе. Их было немного, но они атаковали с отчаянной, фанатичной яростью, что не признает ни численности, ни тактики. Впереди, на вороном коне, скакал человек в бурой черкеске и высокой папахе — судя по всему, предводитель. Он что-то кричал своим, вздымая над головой шашку, и его люди отвечали ему таким же яростным ревом.

— Это Ахмат-бек, — сказал Хасан, внезапно оказавшийся рядом с Дмитрием. — Я узнал его коня. Это он. Тот, кого вы гнали от самого Дади-Юрта.

— Значит, сам пришел, — усмехнулся Дмитрий, и его клычки блеснули в сером утреннем свете. — Что ж, примем гостя.

Первый залп егеря дали, когда всадники были уже на середине брода. Пули засвистели над водой, вздымая фонтанчики брызг. Один из горцев, вскинув руки, рухнул с седла и исчез в бурлящем потоке — только папаха осталась крутиться на воде. Но остальные, не сбавляя хода, продолжали нестись вперед. Их кони, храпя и разбрызгивая пену, взбирались на берег, и вот уже засверкали кинжалы и шашки, и началась рукопашная.

Тимоша, занявший позицию за большим валуном, прицелился и выстрелил. Пуля ушла в молоко — он все еще никак не мог привыкнуть брать упреждение на скачущем коне. Мимо него, с кремневым ружьем наперевес, пробежал Егор, чье лицо, перекошенное от страха и боли, было белее снега. Он тоже выстрелил — и тоже мимо.

— Штык! Штыком их! — орал Звонарев, с силой загоняя шомполом пулю в дуло ружья. Он делал это почти вслепую, судорожно выдергивая железный прут из-под ствола. — В коня цель, в коня! С коня сбить — и добивай!

Горцы, выбравшись на берег, рассыпались и с ходу врубились в цепь егерей. Завязалась страшная, кровавая каша, где нет ни строя, ни тактики — только звериная ярость и животный страх. Крики, выстрелы, лязг стали, ржание лошадей — все смешалось в один сплошной, оглушительный рев.

Тимоша, сам не свой от ужаса, увидел, как на него в седле несется огромный, бородатый горец с занесенной для удара шашкой. Парень даже не успел подумать — тело сработало само. Он упал на колено, выставил вперед штык, и конь, наткнувшись на препятствие, вздыбился и рухнул, увлекая за собой всадника. Горец покатился по земле, выронил шашку, но тут же вскочил, выхватил кинжал и бросился на Тимошу.

Они схватились — и покатились по снегу, хрипя и рыча. Кинжал чеченца мелькал перед самым лицом, обдавая запахом железа и чужого пота. Тимоша, извиваясь, пытался дотянуться до своего штыка, что застрял в теле лошади, но не мог — горец был сильнее. И тогда Тимоша, не помня себя, вцепился зубами в запястье врага и сжал челюсти до хруста. Чеченец взвыл от боли, разжал пальцы — и в ту же секунду Тимоша, извернувшись, вырвал кинжал. На одной лишь животной судороге выживания он взгромоздился на врага сверху, намертво придавив его к растоптанному снегу. Горец еще пытался бороться, но Тимоша, усевшись на чужую грудь, уже слепо заносил оружие.

Он с размаху всадил лезвие глубоко в живот чеченца. Сталь вошла с мягким, чавкающим звуком, пробивая сукно черкески. Парень выдернул кинжал и, бешено замахиваясь, стал без конца наносить удар за ударом — в разорванный живот, в грудь, в шею. Он действовал как заведенный, сломанный механизм, полностью оглохнув от собственного тяжелого хрипа. Острие раз за разом с утробным хлюпаньем погружалось в податливое мясо. Тимоша чувствовал, как под ним конвульсивно дергается и затихает чужое тело, как лопаются под ударами ткани, а по ладоням, заливая рукава шинели до самых локтей, хлещет дымящаяся на морозе, липкая кровь. Он остановился только тогда, когда кто-то схватил его за плечо и рванул в сторону.