— Волк, — сказал есаул негромко, когда они проходили мимо догорающего костра. — А ты понимаешь, что мы делаем? Ведь эта девчонка — она ж теперь наша. Мы за нее в ответе.

— Понимаю, — ответил Дмитрий.

— И еще понимаешь, что ежели кто из штабных прознает, что мы подобранную чеченку с собой таскаем, — усы казака дернулись, — У нас будут большие неприятности?

— Понимаю, — повторил Дмитрий. — Но мне плевать.

Лука помолчал, потом вдруг хмыкнул и, похлопав капитана по плечу, произнес:

— Добре. Вот за это я тебя, Волк, и уважаю.

Они вошли в лагерь. Часовой, что стоял у входа, выпучил глаза, увидев капитана с ребенком на руках, но, наткнувшись на тяжелый взгляд Волка, смолчал. Дмитрий прошел к обозной телеге, где, завернувшись в тулуп и похрапывая, спала Глафира.

— Глафира, — окликнул ее капитан негромко, но настойчиво. — Проснись.

Маркитантка всхрапнула, дернулась и, открыв глаза, уставилась на Дмитрия.

— Чего тебе, твоя милость? — пробормотала она, еще не совсем проснувшись. — Если табак, то весь вышел… завтра будет…

— Не табак, — перебил ее Дмитрий. — Вот, Глафира, я тебе дочку принес.

И капитан Волков-Апостол протянул ей девочку.

Глафира, еще мгновение назад пребывавшая в блаженном полусне, при словах Дмитрия села на своей телеге так резво, словно и не спала вовсе. Ее широкое, румяное с мороза лицо, еще хранившее следы подушки, вытянулось от изумления, а глаза, маленькие и цепкие, уставились на сверток из двух бурок, что капитан держал на руках.

— Какую еще дочку? — начала было Глафира своим обычным, сварливым тоном, но, увидев выглянувшее из-под овчины детское личико, осеклась. — Свят, свят… Да это ж дите! Настоящее дите! Откуда?!

— Из аула, — коротко ответил Дмитрий. — Вернее, из того, что от аула осталось. Мы с Лукой нашли ее в развалинах. Пряталась. Мать убили. Сама — ни жива, ни мертва.

Глафира, не говоря больше ни слова, протянула руки и приняла девочку. Движения ее, всегда резкие и порывистые, теперь стали удивительно мягкими, осторожными — так, словно она брала не ребенка, а хрупкую драгоценность, что могла рассыпаться от неловкого прикосновения.

— Господи Иисусе, — пробормотала Глафира, вглядываясь в лицо Айшат. — Да она ж ледяная вся! И худая — кожа да кости. Когда ж ты ела-то в последний раз, пичужка?

Сирота не ответила. Она только смотрела на Глафиру своими огромными, темными глазами, в которых страх постепенно уступал место чему-то похожему на недоумение. Эта большая, рыжая, шумная женщина с красным лицом и грубыми руками совсем не походила на ее мать — тихую, темноволосую, что говорила всегда мягко и певуче. Но от нее исходило тепло. И пахло от нее не порохом и кровью, а хлебом, сушеными травами и чем-то еще — тем неуловимым, что заставляет детей инстинктивно тянуться к одним взрослым и сторониться других.

— Та-а-ак, — протянула Глафира, и в ее голосе зазвучали привычные командирские нотки. — Значит так, ваше благородие. Девчонку я беру. Сейчас будем ее отогревать, отмывать и кормить. А вы идите-ка отсюда. Нечего мужикам на женские дела глазеть.

Маркитантка спрыгнула с телеги, все так же прижимая к себе Айшат, и принялась распоряжаться. Первым делом Глафира вытащила из-под вороха тряпья старый, но еще крепкий овчинный тулупчик, что когда-то принадлежал ее покойному сыну, и закутала в него девочку. Потом извлекла откуда-то из недр своей телеги жестяную кружку, плеснула в нее горячего взвару из котелка, что грелся на углях, и, добавив туда ложку меда из заветной баночки, поднесла к губам Айшат.

— Пей, маленькая. Пей. Это сладкое. Это поможет.

Айшат, помедлив, сделала глоток. Потом еще один. И еще. Горячая, душистая жидкость потекла по ее горлу, разливаясь теплом по всему телу, и от этого тепла, такого простого и неожиданного, из глаз сироты вдруг брызнули слезы. Не беззвучные, что текли по ее щекам в развалинах, а настоящие — крупные, соленые, с всхлипами и вздрагиваниями.

— Ма-а-ама… — прошептала она по-чеченски, и это слово, понятное без перевода, резануло по сердцу всех, кто стоял рядом.

Глафира, сама уже готовая разреветься, только крепче прижала ее к себе и, гладя по спутанным волосам, зашептала:

— Ничего, ничего, пичужка… Поплачь. Поплачь — легче станет. Я знаю. Я сама так плакала, когда мой Ванюша… когда его… — Глафира запнулась и, махнув рукой, закончила: — Словом, поплачь. А потом будем жить дальше. Куда ж деваться-то?

Дмитрий стоял поодаль, у повозки, и смотрел на эту сцену. Лицо капитана было бесстрастным и каменным, но внутри у него что-то дрожало, саднило и болезненно ныло. Что-то, что он давно считал умершим. Дмитрий вспомнил свою матушку, Елизавету Петровну, — ее тихий голос и теплые руки. Вспомнил, как из ее уст при виде него всегда звучало мягкое: «Митенька». Вспомнил, как она тайком от отца передала ему теплые вещи, когда его, разжалованного и опозоренного, гнали из Петербурга. Вспомнил ее письма, что приходили раз в год с оказией — короткие, полные слез и молитв. И подумал: а ведь эта девочка, Айшат, никогда больше не получит подобного письма. Никогда не увидит свою мать. Никогда не вернется в свой дом — потому что дома больше нет. Дмитрий сунул трубку в зубы и, резко повернувшись, зашагал прочь. Ему нужно было побыть одному.

Лука Тимофеевич, что все это время стоял рядом и молча курил свою носогрейку, проводил его взглядом и понимающе хмыкнул. Есаул знал: у Волка на душе сейчас скребут кошки. Но казак также знал, что капитан справится. Потому что такие, как Дмитрий, не ломаются. Они гнутся, трещат, но не ломаются. Лука подошел к Глафире и, присев на корточки, заглянул в лицо девочки.

— Ну, здравствуй, горлинка, — сказал старый донец по-чеченски, и его голос, обычно грубый и хриплый, прозвучал на удивление ласково. — Меня Лукой зовут. Я казак. Слыхала про казаков?

Айшат чуть заметно кивнула. Казаков она знала. О них говорили разное. Говорили, что они страшные, что они рубят шашками и жгут аулы. Но этот казак не был страшным. У него были большие усы, покрытые инеем, и глаза, что смотрели на нее не зло, а с каким-то грустным любопытством.

— Добре, — кивнул Лука. — Казаков бояться не надо. Казаки маленьких не обижают. Это у нас закон такой.

Есаул порылся в кармане бешмета под черкеской и извлек оттуда маленький, вырезанный из дерева свисток в виде птички.

— Вот, держи. Это мне мой младший сын, Андрейка, вырезал. Царствие ему небесное. Давно уж дело было. А я все таскаю с собой — на память. Теперь он твой будет. Свистни — и все казаки за сотню верст услышат.

Айшат взяла свисток и сжала его в ладошке. Губы ее дрогнули, и маленькая чеченка, впервые за все это время, попыталась улыбнуться. Улыбка вышла слабой, едва заметной, но она была.

— Ну вот, другое дело, — удовлетворенно крякнул Лука и, поднявшись, обратился к Глафире: — Ты, мать, смотри за ней. Ежели что надо — говори. У казаков завсегда найдется и мед, и мука, и тряпки какие.

— Найдется, как не найтись, — проворчала Глафира. — Ты вот лучше скажи: куда ж мы ее денем-то? В Грозной сдадим? А там что с ней будет?

— Там видно будет, — уклончиво ответил Лука. — Сперва до Грозной дойти надо. А там — я с комендантом знаком. Попрошу, чтоб в сиротский приют определили. Или, может, какая семья возьмет.

— Ага, возьмет, — фыркнула Глафира. — Кому нужна чеченская сирота? Да еще и при живой-то памяти о том, что русские с ее семьей сделали?

Лука ничего не ответил. Он и сам знал: судьба этой девочки незавидна. В лучшем случае — казенный приют, где она будет никому не нужна. В худшем — улица, нищета, голодная смерть. Но сейчас, здесь, посреди мертвого аула, думать об этом было слишком тяжело. И казак предпочел не думать. Рассвет еще не наступил, но лагерь уже начал просыпаться. Солдаты, ежась от холода, выползали из-под шинелей, разбирали оружие, разводили костры. Весть о том, что капитан и есаул нашли в развалинах ребенка, разнеслась мгновенно. К телеге Глафиры то и дело подходили люди — кто просто поглазеть, кто предложить сухарь или кусок сахару.